Алексей Григорьевич Атеев 
Код розенкрейцеров

Алексей Атеев
Код розенкрейцеров

ГЛАВА 1

Летним утром 1959 года аспирант исторического факультета Тихореченского педагогического института Егор Александрович Олегов отправился на дачу.
Стоял самый конец июня, занятия в институте закончились, и Егор оказался совершенно свободен. Семья – жена и двое детей – пребывала на даче уже две недели.
Вагон пригородного поезда оказался почти пустым. Оно и понятно – понедельник. Рабочие и служащие уехали более ранним рейсом, а сейчас отправлялись в путь те, кому спешить особенно некуда: отпускники вроде него, пенсионеры и прочие праздные личности. Егор вошел в вагон ни на кого не глядя, уселся на сиденье, рядом поставил туго набитый портфель, на пол вагона опустил объемистую сумку, достал из портфеля захваченную из дома «Правду» и уткнулся в первую страницу газеты, где крупный заголовок сообщал о начале работы пленума ЦК КПСС. В этот миг паровоз издал резкий гудок, состав дернулся, и Егор едва не свалился со скамьи.
– Безобразие! – возмущенно произнес он вслух.
– Это они всегда так делают, – тут же поддержал его сидящий поодаль старичок с удочками. – Озорные ребята, эти путейские…
Но Егор, не желая вступать в беседу, демонстративно уткнулся в газету.
– Чего же нынче пишут? – не отставал словоохотливый дедок. Он подвинулся и заглянул через плечо Олегова. – «Информационное сообщение», – прочитал он по складам. – Серьезное политическое мероприятие. Опять Никита Сергеевич резолюции намечать будет…
Старик несколько раз кашлянул и замолчал, ожидая ответной реплики. Так и не дождавшись, он вновь перешел в наступление.
– А кто это такой в нижнем углу? – поинтересовался он, тыча пальцем в газету. – Орденов‑то сколько!
– Император Эфиопии Хайле Селассие, – довольно сердито объяснил Егор. – Приезжает к нам с государственным визитом.
– Император, значит, – глубокомысленно повторил старик. – А вот скажите мне, молодой человек, – сказал он, усаживаясь напротив Олегова и косясь на его обширную лысину и очки, – зачем они к нам все ездят, эти императоры?
Видя, что от старика не отвязаться, историк отложил газету.
– Дружеские отношения налаживают, – объяснил он.
– Ну да, ну да, дружба – это конечно… Одного только не пойму. Может, вы мне растолкуете. Мы своего императора Николашку в восемнадцатом шлепнули, так неужели этому Хайле не обидно, что, так сказать, коллега по работе сгинул вместе с семейством ни за что ни про что? Может, и его ждет та же участь, чего ж он к нам прет?
Егор Александрович усмехнулся. Старичок, видать, был непрост. Тот расценил усмешку Олегова по‑своему.
– Ладно‑ладно, провокационных разговоров вести больше не буду. Не боись, товарищ ученый. Вы ведь ученый?
Пришлось рассказать попутчику, кто он и откуда.
– А куда едешь‑то? – не унимался дедок. Он обращался к Олегову то на «ты», то на «вы», видно, нарочно поддразнивая. Узнав, что Олегов едет на станцию Забудкино, расцвел.
– Как же, знаю. Дружок у меня там проживает. Отличные, скажу вам, места. Леса сосновые – что твой Шишкин. Знаете Шишкина – художника?
Олегов сказал, что знает.
– Хорошие леса, – продолжал старик. – Сосны эти – что твои мачты… Грибов много, ягод… И рыбалка неплохая. Там в лесу есть озеро. Лихим называется. Уж не знаю, почему так жутко зовется. Так вот, окунь в нем клюет отменный, ерш также… А если умеючи, можно и линя изловить.
Дед еще долго рассказывал о достопримечательностях Забудкина и достоинствах своего приятеля, страшного матерщинника и пьяницы. Однако эти качества старик вовсе не ставил ему в вину, а напротив, говорил он о них с ласковой гордостью.
– Полчаса может материться и ни разу не повторится, – уважительно рассказывал он, – не зря всю жизнь извозом промышлял.
Столь живописные подробности вдохновили попутчика на новые откровения, и он, видимо, доложил бы и про остальных знакомцев, которых, судя по всему, у него было немало, но оказалось, что старику нужно выходить. Сердечно прощаясь и заверяя, что они наверняка встретятся еще не раз, старик заторопился к выходу, и Олегов остался в одиночестве. Он даже пожалел, что оказался без попутчика, с которым дорога не так длинна.
Идеи с дачей Егор не одобрял. Еще зимой жена сначала нерешительно, потом все активнее заговорила о том, что дети часто болеют, то и дело простывают, их необходимо закалять, поить парным молоком. Нужно, чтобы они бегали босиком по траве и тому подобное…
Егор против всего этого, естественно, не возражал, но самого себя в деревенской глуши представить не мог. Однако жена, не дожидаясь его согласия, провела самостоятельную рекогносцировку, вычислила это самое Забудкино, съездила туда в середине мая, договорилась о даче, а как только начались каникулы, уехала с детьми из города.
Вначале холостая жизнь даже понравилась Олегову, но восторгов хватило ровно на три дня. Конечно, питаться можно и в столовой, однако прочие мелкие неудобства грозили перерасти в бедствие. Жена раза два приезжала и ненавязчиво намекала, что пора бы семье воссоединиться. Наконец Олегов не выдержал и скрепя сердце отправился в сельскую местность.
Больше всего его угнетала мысль, что там, очевидно, будет невероятно скучно, кроме того, в деревне, несомненно, обитают комары и мухи, которых Олегов недолюбливал. Впрочем, он успокаивал себя мыслями о российских классиках, которые время от времени, а иные и постоянно жили в деревне, и это обстоятельство явно не мешало их творческому развитию. И, опрометчиво решив заняться на даче работой над диссертацией, историк двинулся в путь.
В вагоне, кроме Олегова, осталось всего два человека: старушка с плетеной корзиной – не то грибница, не то огородница – и приткнувшийся в углу, сладко спящий молодец лет двадцати.
В вагоне царил тот еще аромат: смесь запахов угольной пыли, дыма, немытой одежды и мочи, который Олегов про себя охарактеризовал как запах беды. Он вдоволь надышался этим запахом, когда они с матерью и сестрой в августе 1941‑го ехали в эвакуацию с Украины. С тех пор прошло много лет, но до сих пор жуткие дни и ночи стояли в памяти, словно все случилось только вчера. Месяца два добирались они до места, раз попали под бомбежку. Рев самолетов, оглушительный грохот разрывов и мать, мечущаяся возле вагонов, прижимая к себе детей.
Олегов неожиданно так разволновался, что чуть было не заплакал. Он судорожно сглотнул и уставился в окно. Казалось, с тех пор ничего не изменилось: те же телеграфные столбы, щиты снегозадержания, будочки стрелочников.
– Все то же, то же… – произнес он вслух. Пункт эвакуации Тихореченск стал для них второй родиной. Отца убили на фронте, и после окончания войны на Украину было решено не возвращаться. Мать осталась работать в Тихореченском педагогическом институте, который позже окончили они с сестрой. Жизнь в общем‑то не баловала Егора. Хотя и особых проблем у него не имелось. Все шло по накатанной колее. Институт, комсомол, распределение в одну из городских школ, женитьба на сокурснице. Снова институт. Аспирантура… Налаженный быт, без взрывов и потрясений. Путь, почти досконально известный наперед до самой пенсии. Самое яркое впечатление жизни – война, эвакуация. Вот сейчас он едет в неведомое ему Забудкино, а зачем? К чему вся эта суета?
Неожиданно ему пришло в голову, что, поддавшись мелкой философии, можно проехать свою станцию. Ведь он даже не знает, когда выходить.
– Послушайте, – обратился он к старушке с корзиной, – а Забудкино?.. Скоро ли оно будет?
Но то ли старушка была глухонемой, то ли просто стеснялась вступать в беседу с культурным человеком в очках, но она ничего не ответила обеспокоенному страннику, зато откликнулся сладко спавший молодец.
– Не трухай, земляк, – на раскрывая глаз, неожиданно заявил он сочным баритоном, – держись за меня, все будет законно.
Успокоенный четким и ясным ответом, аспирант затих и лишь время от времени посматривал на неразговорчивую старушку. Простой народ довольно часто вызывал у Егора чувство недоумения.
Примерно через полчаса молодец вскочил, словно подброшенный незримой пружиной, и махнул Олегову рукой, призывая следовать за собой. Аспирант подхватил сумки и бросился следом. В секунду оба они спрыгнули на щебеночную насыпь. Поезд, видно, только этого и ждал, потому что тотчас тронулся.
– С тебя на чекушку, – хмуро произнес молодец.
Потрясенный такой наглостью, Егор полез в карман.
– Шутка! – выкрикнул малый, захохотав как бешеный, и тут же куда‑то исчез.
Олегов остался один. Сквозь тонкие подошвы сандалий явственно ощущались острые края щебенки. От нагретых солнцем шпал сильно пахло креозотом, и этот крепкий и терпкий запах смешивался с волнами другого запаха, нежного и чуть тревожного. Так мог пахнуть только летний, усеянный цветами луг. И хотя над головой аспиранта журчал жаворонок, его, казалось, обступила странная нереальная тишина, как будто он попал на другую планету.
Егор внезапно почувствовал, что может вот‑вот лишиться чувств. Голова сладко закружилась, мир, казалось, качнулся. Олегов часто задышал и машинально стер выступившую на лбу холодную испарину.
– Папа! Папа! – неожиданно услышал он где‑то совсем рядом, и мир сразу встал на свое место. Навстречу, радостно смеясь, бежали его дети, следом, улыбаясь, шла жена.

За то малое время, которое Олегов провел на даче, ни о какой работе не могло быть и речи. Дети буквально не отходили от отца. Они то тащили его в лес, то заставляли мастерить из подручных средств игрушки вроде корабликов из сосновой коры с тряпичными парусами, деревянных вертушек, бумажных голубей. Жена только посмеивалась.
Пресловутая дача на самом деле представляла собой обычную деревенскую избу, состоявшую из сеней и одной тесной комнатушки, добрую треть которой занимала огромная русская печь.
– Как Емеля‑дурачок на печи, – хихикала младшая дочь, шестилетняя Таня.
Олегов кисло улыбался в ответ на лестное сравнение. Лежать на печи, несмотря на матрас, оказалось не очень‑то удобно, однако историк мужественно терпел, рассудив, что вряд ли можно что‑нибудь изменить. Впрочем, новое местожительство показалось ему даже уютным. На бревенчатых стенах, из пазов которых высовывались пучки пакли и высохший мох, висели клеенчатые коврики, расписанные такими яркими розами и георгинами, что от их долгого созерцания начинали болеть зубы. На подоконнике краснели неизменные герани, пол застелен домоткаными половиками. «Словом, сельская идиллия», – как иронично заявил в первый же вечер Олегов.
– Идиллия не идиллия, – спокойно отозвалась жена, – а приволье. Для детей, во всяком случае.
Владелицей дома оказалась пожилая, но еще крепкая женщина, которую звали Анисья Трофимовна. Сейчас она обитала в соседней большой, украшенной резными наличниками избе вместе с бородатым могучим стариком.
– Сожитель ее, – негромко произнесла жена, косясь на детей. – Просто сатир какой‑то, даже ко мне пытался приставать. – Она хихикнула. – По словам хозяйки, после того как овдовел, чуть ли не на следующий день залез к ней в койку.
Олегов отнесся к услышанному без особого восторга. Он подозревал, что старик и есть тот самый пьяница и матерщинник, о котором рассказывал ему в вагоне старичок с удочками.
Да, собственно, какое ему дело. Он приехал сюда отдыхать. Кроме избы на территории дачи имелся довольно большой, засаженный картошкой, помидорами и прочей огородной овощью участок земли, в дальнем углу которого притулилась низенькая приземистая баня.
– В субботу истопим, – сказала жена, указывая на баню. – Сначала помою детей, а потом и мы с тобой…
– Вместе? – удивился Егор.
– А что тут такого, здесь все так делают.
– Сельская непосредственность. Однако деревня влияет на тебя довольно странным образом.
Жена пожала плечами, но развивать банную тему дальше не стала.
Егор Александрович представлял, что называется, тип исконно городского жителя, в деревне он бывал два‑три раза, да и то очень кратковременно. Но, удивительное дело, ему начинало здесь нравиться, в чем, правда, он стеснялся признаться даже себе. Больше всего его занимал лес, который подступал к самому дому. Даже ворота усадьбы были приделаны к двум высоченным соснам, а прямо за ними раскинулся могучий, хоть и сильно поредевший бор. В первый же день дети упросили отца пойти с ними в лес.
– Тут ежи водятся, – сказал старший сын, когда они шагали по хорошо утоптанной тропе.
– И зайцы, – добавила дочь, – и волки… Папа, поймай мне ежа.
Егор стал объяснять, что ежей ловить не нужно, что они приносят пользу, уничтожая вредных обитателей леса, что, в конце концов, у них тоже есть дом и дети… Тут он внезапно запнулся и замолчал. «Что я мелю, – с удивлением подумал он. – Неужели я действительно такой зануда…»
– Дальше, – напомнила дочь.
– Что дальше?
– Про ежиных детей…
И Егор стал на ходу выдумывать сказку про ежиную семью и преследующего ее хромого серого волка.
Лес был полон света, медно‑красные стволы сосен, почти без сучьев внизу, вздымались к небу, одуряюще пахло разогретой сосновой смолой, желтоватые прозрачные капли которой застыли на стволах и сверкали в солнечных лучах, словно кусочки янтаря.
Олегов оборвал на полуслове историю про ежей и стал рассказывать детям про янтарь.
– Вот смотрите. – Он показал на крошечного паучка, увязшего в смолистом натеке. – Когда‑нибудь этот кусочек смолы окаменеет, и паук, попавший в него, сохранит свой первоначальный вид сотни и тысячи лет. Есть такой драгоценный камень – янтарь. Он представляет собой именно окаменевшую смолу хвойных деревьев. И насекомые, увязшие в них миллионы лет назад, так и остались в смоле. Мухи, пауки, разные жуки…
– И люди?! – удивленно вскрикнула девчушка.
– Что люди?
– Люди тоже попадали в смолу и застывали вместе с ней?
– Балда, – засмеялся сын, – людей тогда еще не было. – Он уже ходил в школу и немного разбирался в жизни.
– Да, людей, конечно, в янтаре не находят, – подтвердил Егор Александрович, – даже если бы человек попал в подобную смолу, он наверняка сумел бы выбраться из нее. Человек сильнее обстоятельств, – повторил он вычитанную где‑то сентенцию и вновь поймал себя на том, что произнес банальность.
– А ежи? – не отставала дочь. – Если еж заберется в такую смолу, он сможет из нее выбраться?
– Не знаю, – почти не слушая ее, произнес Олегов, занятый своими мыслями. – Наверное, сможет.
– Интересно было бы найти такого ежа, – продолжила Таня. – Ну, который в янтаре… или человека. Человека еще лучше… Ведь его, наверное, можно оживить. Представляете, человек жил давным‑давно, когда еще водились всякие короли, Змеи Горынычи, Кощеи Бессмертные. И вдруг он в нашем времени… Вот удивится!
– Чему же? Ведь он привык к чудесам. Просыпается – и нет никаких чудес. Как Спящая красавица… Папа, ведь сейчас чудес не бывает?
Но Олегов не успел подтвердить этот факт. По стволу к самой кроне мгновенно взлетела белка, и дети восторженно запрыгали возле дерева, запрокинув головы вверх.

На третий день к вечеру пошел дождь. Сначала мелкий и теплый, он постепенно превратился в ливень с грозой. Совсем стемнело. Семейство Олеговых поужинало и стало укладываться.
– После такого дождя, наверное, в лесу много грибов будет? – высказала предположение жена, шурша в потемках одеждой. – Хорошо бы набрать маслят и поджарить их. Да с лучком, да с картошечкой!
Грибная тема звучала минут пятнадцать, потом реплики стали слабее, несвязнее и наконец сменились сонным посапыванием.
Олегов лежал на своей печи и слушал, как капли дождя методично долбят по крыше, он уже почти заснул, как вдруг услышал озабоченный голос жены:
– Потоп!
Зажгли свет. Дети беспокойно завозились, но не проснулись. Из щели в потолке тонкой струйкой текла вода.
– Крыша худая, – вздохнула жена и побежала за ведром.
– Вот тебе и комфорт, – съязвил Егор Александрович.
– Ай, отстань! Вечно ты… Зато смотри как спят. А дома от малейшего звука просыпались. Чем отпускать саркастические реплики, лучше бы крышу починил.
– Прикажешь прямо сейчас?
– Ладно уж. До утра как‑нибудь дотянем, а там и дождь кончится. Не стоит заводиться из‑за пустяков.
Когда на следующее утро Егор Александрович проснулся, за окном сверкало солнце. От дождя на земле кое‑где остались небольшие лужицы, да и они исчезали на глазах. Чувствовалось, день опять будет знойным, а к вечеру скорее всего вновь соберется гроза.
– Пойдешь с нами в лес? – после завтрака предложила жена Олегову.
– Папа, пошли! – наперебой закричали дети. – Еще что‑нибудь нам расскажешь.
– Крышу нужно чинить, – стараясь сохранять серьезный вид, ответил Егор.
Жена с легким удивлением взглянула на него, видимо, она не знала, стоит ли всерьез воспринимать слова мужа, или он, как всегда, желает встать в позу.
Она неопределенно пожала плечами и, взяв за руки детей, отправилась на прогулку.
Егор в растерянности стоял посреди двора. Как говорится, взялся за гуж… Он взглянул на крышу. Первым делом нужно, конечно, осмотреть ее. Но как? Без лестницы это неосуществимо. Придется обратиться к хозяйке.

Олегов неохотно направился в сторону калитки, соединявшей два владения. Считая, что выглядит несколько странно в глазах местных жителей, он стеснялся общаться с ними, опасаясь показаться смешным. Тем не менее историк пересилил себя и вступил на хозяйскую половину. Хозяйку он нашел в огороде. В подоткнутой юбке она подвязывала помидоры. Олегов нерешительно кашлянул.
– Ой! – вскрикнула хозяйка и вскочила.
– Я… То есть… – он запнулся, не зная, с чего начать.
– Дачник, – узнала его хозяйка, – а я думала, кто чужой.
Приободрившись от сознания, что его считают за своего, Егор начал объяснять, зачем пришел.
– Понимаете, – нерешительно промямлил он, – крыша у нас течет… Вчера вот…
– Да знаю я! – в сердцах закричала хозяйка. – Сколько раз самому говорила: почини, перед людями неудобно. Когда дождик маленький, еще ничего. Так, чуть каплет, и незаметно даже. А вчерась дождина, конечно, не дал вам спать?
– Да уж, – более решительным тоном подтвердил Олегов, видя сочувственное отношение.
– Сегодня самому снова толковала про крышу, а он в ответ – некогда. Толкует, мол, у них мужик есть, вот пусть и заделает сам. – Она искоса глянула на Егора Александровича. – Конечно, неладно он говорит, но и его можно понять: сенокос на носу, сейчас самое время определиться, где косить. Запряг он бычка и с утра уехал. А вас как звать‑величать?
– Егор Александрович, – напрягся Олегов, подозревая в заискивающем тоне хозяйки какой‑то подвох.
– Егор, значит. Хорошее имя. Брат у меня был Егор, в войну погиб. – Хозяйка примолкла, пригорюнилась, потом вновь посмотрела на Олегова. – Вот что, Егор. Может, возьмешься сам? Дело нехитрое. Лестницу сейчас мы с тобой принесем. Молоток, гвозди, толь я тебе дам.
– Конечно‑конечно, – зачастил Олегов, – я за этим и пришел. Как можно отвлекать колхозника от сельскохозяйственного труда?
– Да не колхозники мы, – с легкой досадой сообщила хозяйка, – мы путейские. А к колхозу отношения не имеем.
Историк понял, что сказал что‑то обидное. Он снова смутился и даже слегка покраснел.
– Ладно, Егор, пойдем. Дам тебе лестницу и инструмент.
Вскоре Егор Александрович с помощью хозяйки приставил лестницу к стене дома и залез по ней наверх. Крыша была крыта толем, который выглядел относительно неплохо, но в двух местах растрескался и разошелся.
– Ну что там? – спросила снизу хозяйка.
– Есть несколько дыр, – сообщил Олегов.
– Бери молоток, гвоздочки… Наложи заплаты, а потом замажешь края варом. – И она удалилась.
Работа была нехитрая. Олегов выкроил две заплаты, попробовал прибить их к крыше гвоздями, но те провалились в пустоту. Нужно что‑то подложить снизу, понял он. Например, деревяшку. Для этого придется залезть на чердак.
Он передвинул лестницу к маленькой дверце на верхней части фасада, отодвинул деревянную задвижку и проник внутрь.
Здесь оказалось почти темно, только сквозь дыры прорывались лучи солнечного света, в которых плавали многочисленные пылинки. Дыр при более тщательном рассмотрении оказалось не две, а пять. Часа два Егор Александрович работал как заведенный. Наконец заплаты были наложены, оставалось засмолить края. Историк спустился передохнуть.
– Ну как дела? – поинтересовалась подошедшая хозяйка.
Олегов доложил ситуацию.
– Вот и молодец, – похвалила хозяйка. – А с виду вроде неумеха. Ничего, глаза страшат, а руки делают… Бери ведро с варом, квач, разводи костер и начинай смолить.
Олегов снова поднялся на чердак, чтобы еще раз проверить, все ли дыры он заделал. Возле самой дверцы присел на какой‑то ящик и стал тщательно изучать крышу. Она больше не светилась. Он поднялся с чувством удовлетворения, и тут его взгляд привлек предмет, на котором он только что сидел. Это был старенький сундучок.
Он поднял крышку. Сундучок, насколько позволяло разобрать освещение, оказался наполнен какими‑то бумагами. Без особого интереса Олегов достал ту, что лежала сверху. Она оказалась школьной тетрадкой, исписанной до конца. Егор Александрович приблизился к свету и всмотрелся в написанное. К некоторому его удивлению, тетрадка была заполнена записями на немецком языке. Мелкий, убористый почерк похож на россыпь бисера. Он попытался разобрать написанное. Речь, похоже, шла о какой‑то поездке. Олегов закрыл тетрадку, положил ее на место и вновь принялся за работу.
Когда жена и дети вернулись из леса, удивлению их не было границ. Перепачканный и слегка закопченный папа заканчивал свое нелегкое дело. Стоя на лестнице, он повернулся к ним лицом, поднял вверх большой палец и торжественно заявил:
– Если теперь разверзнутся хляби небесные и наступит новый всемирный потоп, в нашем доме будет сухо.

Трудовой подвиг нашего героя не остался незамеченным. Примерно через час, когда возгласы восхищения несколько поутихли, а дети возились возле почти потухшего костерка под присмотром Олегова, он вдруг услышал, что его кто‑то зовет. У калитки стояла хозяйка и таинственно манила его рукой. Подозревая, что вновь готовят какое‑нибудь занятие, Егор Александрович неохотно поднялся со скамейки, пошел на зов.
– Идем‑ка сюда, Егор, – зашептала хозяйка.
Недоумевая, Олегов последовал за ней. Хозяйка зашла в сарай, повозилась в углу, откуда послышалось характерное звяканье железа о стекло; наконец она приблизилась к историку и протянула ему полулитровую стеклянную банку с какой‑то мутной жидкостью.
– На‑ко, выпей с устатку, – торопливо проговорила хозяйка.
Олегов машинально взял банку и поднес ее к лицу. В нос ударил характерный кислый запах: пахло дрожжами и алкоголем.
– Что это? – недоуменно спросил историк.
– Не бойся, пей. – Она смущенно кашлянула. – Бражка это. Сам‑то всегда после работы принимает. Хорошая бражка, на чистом сахаре.
– Не пью я, – начал отнекиваться Олегов.
– Что значит, не пью? – перешла в наступление Анисья Трофимовна. – Я тебя не спаиваю, а после работы надо принять! И вроде я тебе должна… Нашу работу исполнил, так что пей.
Боясь обидеть хорошего человека, мученик мужественно поднес банку ко рту и, чувствуя себя последним дураком, отхлебнул таинственной жидкости. Он отродясь не пробовал бражки. Против ожидания, на вкус жидкость оказалась не то чтобы приятной, но вполне терпимой. Она шибала в нос, но по телу сразу же разлилось тепло.
– Еще? – спросила хозяйка. Историк ожесточенно замотал головой, показывая, что достаточно. Но гостеприимная хозяйка снова отошла в угол и тут же вернулась со вновь наполненной банкой.
– Не в силах, – произнес Олегов.
– А не торопись… Посиди… Да и я, пожалуй, приму. – Она в один присест ополовинила банку.
Олегову стало хорошо, захотелось поговорить с хозяйкой, потолковать о жизни, о видах на урожай.
«С чего бы начать, – расслабленно думал он. – Ах, вот с чего!»
– Послушайте, Анисья Трофимовна, – начал он. – Когда работал на чердаке…

– Ну? – отозвалась хозяйка.
– Я там, на чердаке, нашел какой‑то ящик… сундучок… С бумагами.
– А‑а, – протянула Анисья Трофимовна.
– Вы уж извините, но я открыл этот сундучок и посмотрел на его содержимое. Конечно, нехорошо…
– Чего ж тут нехорошего, – равнодушно ответила хозяйка. – Этот мусор давно сжечь нужно было. Давай‑ка глотни.
– А что это за бумаги? По‑немецки… То есть на немецком, – похоже, язык у Олегова начал немного заплетаться.
– Постояльца одного бумаги, – пояснила хозяйка, как показалось Олегову, с некоторой неохотой. – Жил тут… Давно. Года три назад, а может, и больше.
– Он что же, немец был?
– Да кто ж его знает. Может, немец, может, жид, то есть еврей, – поправилась хозяйка, – а может, поляк или чех… Не знаю.
– И что же с ним стало?
– Умер, – последовал односложный ответ.
– Можно, я эти бумаги посмотрю? – совершенно неожиданно для себя попросил разрешения Олегов.
Почему Егор вдруг сделал этот опрометчивый, перевернувший всю его дальнейшую жизнь шаг, он и сам не мог объяснить. Судьба!
– А ты по‑немецки понимаешь? – удивилась хозяйка.
– Немного, – сообщил Егор.
– Ученый человек, – уважительно протянула хозяйка. – Что ж, бери, читай… Коли делать нечего. – Она допила брагу, сплюнула на земляной пол сарая и направилась к выходу.
Воодушевленный парами алкоголя и идиотским зудом исследователя, Олегов при помощи недоумевающей жены приставил к лазу на чердак лестницу, извлек пыльный сундучок и спустил его на землю.
– Что это? – поинтересовалась жена.
– Секретные архивы РСХА, – довольно глупо сострил Олегов.
– Ты что же, выпил? – недоуменно спросила жена, зная, что Олегов употребляет алкоголь крайне редко и неохотно.
– С устатку, – повторил он понравившееся выражение хозяйки.
Жена засмеялась:
– Опрощаешься, братец. Так сказать, припадаешь к корням… А еще надо мной посмеивался. Так скоро ты наденешь толстовку и будешь босиком бродить по полям.
– А хотя бы! – заносчиво произнес ученый.
– Иди‑ка лучше кушать, а потом разберешь этот хлам.

После плотного обеда, состоявшего из ядреной окрошечки, стакана невероятно густой деревенской сметаны и доброго ломтя вкуснейшего хлеба домашней выпечки, Олегов ощутил, как сон наваливается на него, словно огромная пуховая перина. Захотелось прилечь – хоть где, лишь бы поскорей.
Можно прямо на прохладном полу, покрытом пестрым домотканым половиком. Однако Олегов нашел в себе силы, добрался до кровати, рухнул на нее и тут же провалился в бездонный колодец сна.
Пробудился он совсем настоящим дачником. Трудно даже было понять, как до сих пор он обходился без прелестей деревенской жизни. Так и живет человек, не подозревая, что счастье – вот оно, совсем рядом, бродит вокруг да около, нужно только ухватить его за павлиний хвост.

Однако пора было приниматься за дело. Егор Александрович подкрепился стаканом холодной простокваши и вышел из душного дома на свежий воздух. Семьи не наблюдалось, по‑видимому, они снова отправились в лес. Тем лучше. Никто не будет мешать.
Он поставил сундучок на врытый во дворе гладко оструганный стол и откинул ветхую крышку.
Сверху лежало несколько припорошенных пылью тетрадей. Олегов перелистал некоторые. Все они были исписаны тем же аккуратным мелким почерком по‑немецки. Он отложил их в сторону и занялся остальными вещами. Кроме тетрадок в сундучке имелись три книги, также на немецком языке. В одной из них, хотя и не имевшей переплета и форзаца, историк признал сочинение Гете. Две другие были ему незнакомы. Он принялся за дальнейшие поиски. Еще в сундучке имелись облупленная эмалированная кружка, алюминиевая ложка, зеркальце, бритва с костяной ручкой, ржавая и зазубренная.
Очевидно, если здесь и было что‑то ценное, его прибрали хозяева – неожиданно дошло до Олегова. Он немного смутился. А что, собственно, он надеялся найти в этом ящике? Мешок с дублонами и пиастрами? Карту острова сокровищ? Олегов засмеялся. Он не замечал, что неподалеку, по ту сторону изгороди, стоит Анисья Трофимовна и с умилением смотрит на его высокую нескладную фигуру, на лысину и очки с толстыми стеклами. «Ученый», – шепотом произнесла хозяйка, и в ее тоне отчетливо скользнуло невольное уважение к советской науке и лучшим ее представителям в лице малахольного дачника. Кроме всего прочего, у Анисьи Трофимовны имелась дочка, которая на будущий год заканчивала одиннадцатый класс и мечтала стать учительницей.
«Да я для него… – думала хозяйка, – все что угодно, не то что этот вонючий сундук. Эх, будь я помоложе, очкастенький…» И, вспоминая свою бурную молодость, расчувствовавшаяся хозяйка удалилась.
Разочарованный историк в растерянности стоял перед столом, на котором был разложен извлеченный из сундука хлам. И все же он не сдавался. Ведь почти каждый мечтает найти клад. Он снова взялся за тетрадки.
Сии школьные принадлежности были вовсе не похожи друг на друга. Три тетрадки оказались нашими родными, советскими, с таблицей умножения на обороте, а остальные имели явно заграничный вид. На обложке был изображен осанистый старик с пышными усами в военном мундире. Старик сурово смотрел из‑под насупленных бровей, словно предостерегал школьников от плохой успеваемости и опрометчивых поступков.
Пилсудский, догадался Олегов, разглядывая полузнакомое лицо. Тетрадки явно были польскими. На других тетрадях имелся герб в виде стоящего на задних лапах льва. Чтобы не было никаких сомнений в принадлежности герба, здесь имелась надпись «ceskoslovensko». А эти, значит, чешские.
Олегов, нужно сказать, неплохо знал немецкий. Он раскрыл одну из тетрадей, присел возле стола и начал разбирать написанное. Сначала он почти ничего не понимал, но, прочитав несколько раз текст, уловил общий смысл. Человек, которому принадлежали эти тетради, рассказывал о бегстве из Польши, после того как в нее вступили немецкие войска. Записи носили весьма сумбурный характер. Так в них описывалась бомбардировка с воздуха, и на полуслове все обрывалось, уступив место малопонятному монологу, в котором пишущий раскаивается, что ввязался в некое дело (непонятно, в какое), однако клялся самому себе довести это дело до неизбежной развязки.
Егор читал тетрадку примерно час, но так ничего толком и не понял. Ясно было только одно: перед ним лежал чей‑то дневник, который велся с перерывами не один год. Олегов уже было хотел побросать тетрадки обратно в сундучок, но устыдился своего малодушия. И это ученый‑историк! Неужели изменила привычная усидчивость? Неужели сладкая тина дачной жизни затянула, расслабила, лишила привычной воли и упорства… Э, нет! Советского историка не так просто сбить с панталыку всякими сомнительными мелкобуржуазными идиллиями, патриархальными, так сказать, нравами. Окрошка тут, видите ли, со сметанкой. Прочь мещанский уют! Нужно работать!
Поздно вечером, когда почти стемнело и уставшее за день семейство угомонилось и легло спать, Егор Александрович почти крадучись вышел из дома, прихватив с собой керосиновую лампу. Он уселся за тот же стол во дворе, затеплил лампу, разложил перед собой тетрадки словно карты в пасьянсе, размышляя, с какой же начать. Как ни странно, датировка в дневнике напрочь отсутствовала. Кроме того, дневник велся в каком‑то скачущем стиле. Совершенно нельзя было восстановить последовательность событий. И все же попробуем логически рассуждать. В тетради, с которой начал он, повествуется о бегстве из Польши. Куда? Конечно же, не в Чехословакию, где уже были фашисты. Значит, в СССР. Следовательно, чешские тетрадки – начало дневника. Затем польские, а потом идут родные, с таблицей умножения. Чешских тетрадок всего две. Берем любую и начинаем читать. Он так и поступил.
Летний вечер незаметно перешел в ночь. Тьма сгустилась над деревушкой Забудкино, над дачей, в которой под обновленной крышей спали сладким сном заботливая жена и малолетние дети историка. Но гуще всего она, казалось, была над столом, за которым сидел Олегов. Возможно, это необъяснимое явление создавала именно старая трехлинейная керосиновая лампа, чей тускловатый, но столь уютный свет вырывал из мрака кусок стола с раскрытой на нем тетрадью, резко очерчивал профиль пытливого историка, его вздернутый нос, пухлые губы. Иногда Егор чуть поворачивал голову, и тогда отраженные в толстых линзах очков лучики света пронизывали тьму, словно маленькие прожекторы.
Вокруг лампы вилась мошкара, иногда влетая внутрь и с легким треском распадаясь в пыль. Но ученый не замечал происходящего вокруг. Не видел он и жену, которая в ночной рубашке выглянула из дверей дачи, сонно взглянула на мужа, хотела позвать его в дом, но, всмотревшись в отрешенное, сосредоточенное лицо, не решилась, покачала головой и вновь отправилась спать. Чтение грязноватых потрепанных тетрадок настолько увлекло его, что он забыл о сне, о времени, да и вообще о том, где он находится.
Очнулся он лишь тогда, когда ночь стала отступать, холодок заставил зябко поежиться, а тьма сменилась серым предрассветным сумраком.
Олегов зевнул и потянулся. Лампа коптила, он подкрутил фитиль и невидяще уставился на яркий огонек, пытаясь осознать прочитанное, соединить его в единую картину. Все было зыбко, туманно, отрывочно. Безусловно, автор записок писал их исключительно для себя, поэтому некоторые события были намечены лишь пунктиром, а иные отсутствовали вовсе, и пропадало связующее звено, которое приходилось домысливать. К тому же имелись куски, либо написанные на каком‑то неведомом диалекте, либо зашифрованные. Некоторых терминов, встречающихся в тексте, он просто не понимал, о значении других смутно догадывался. И все же прикосновение к чужой жизни, к событиям, которые ни при каких обстоятельствах не могли случиться с ним самим, настолько взволновали Олегова, что он почти силой заставил себя оторваться от чтения, подняться со скамьи и пойти в дом.
Скрипнула дверь.
– Это ты? – сонно спросила жена. – Уже утро? Что ты там так долго делал?
– Читал, – односложно ответил Олегов, взбираясь на печку. Он растянулся на лежанке и только теперь почувствовал, как устал. Занемевшее тело понемногу расслаблялось, но сон не шел. Он вновь попытался собрать воедино только что прочитанное. Перед глазами возникла картинка. И хотя Олегов никогда не был в Праге, он тут же представил небольшой старинный домик, стоящий под высоченными липами.
«Некогда в Праге, на одной из древних улочек Градчан стоял дом…»
«В этом доме собирались…»
Кто же собирался? Неизвестный автор называет их братьями Креста и Розы. Впрочем, вернемся к началу. Чешские тетрадки начинались с описания неожиданного и поспешного бегства.

Из записок, найденных на чердаке 
«…Сегодня принято окончательное решение уехать из Праги, да и вообще из страны. Куда? Лучше всего в Польшу, к тамошним братьям. А здесь становится все опасней. Прошло почти полгода, как немцы оккупировали страну. Разве еще год‑полтора назад в это мог кто‑нибудь поверить? И вот нас предали. Те, кто все время твердил о поддержке, о согласованных действиях, отдали Чехословакию на поругание германцам. 
Конечно, можно переждать события и здесь, но кто знает, что может случиться с детьми. В последнее время вокруг них, как мне кажется, сгущаются тучи. Видимо, кто‑то прознал о том, что они собой представляют. Да что там прознал! Не стоит кривить душой. Германцы определенно знают о Плане. Пару раз ко мне заходил этот холеный офицерчик. Ничего конкретно не говорил, интересовался орденом, рассказывал, что увлекается историей тайных союзов, собирает информацию… Безусловно собирает! Только вот о чем?! Однако какое мое дело. Слежки за нами, похоже, нет. Так что бежать никто не мешает. Завтра соберем чемоданы – и в путь. 
Поезда переполнены. Все как будто стронулись с насиженных мест. Устроились, хвала Творцу, с относительным комфортом. Несколько раз проверяли документы, сначала в Пардубице, потом на самой границе, в Моравской Остраве. Нескольких человек при мне арестовали и куда‑то увели. Среди них были не только евреи, но, похоже, переодетые офицеры. Нас, однако, сия чаша миновала. Граница с Польшей перекрыта, однако мне удалось договориться с местным жителем. За некоторую мзду он переправит нас в Польшу…» 
Олегов задумался. К сожалению, его немецкий, которым он так гордился, оказывается, хромает. Во всяком случае, знаний явно недостаточно, чтобы досконально разобраться в тексте дневника. Простые описания он понимает, а остальное… неизвестный автор дневника с детьми, похоже, детей было несколько, бежит из оккупированной Чехословакии в Польшу, почему‑то во Львов. Там тоже обитают братья таинственного ордена, они предоставляют беглецам временное убежище. Но вскоре война приходит и туда. Немцы и русские одновременно вступают в Польшу, одни с запада, другие с востока. Вынужденное путешествие продолжается.
Теперь они движутся в глубь России и наконец в октябре тридцать девятого прибывают в Тихореченск. Это, так сказать, общая канва. Детей, как пишет автор дневника, удалось пристроить. Куда? К кому? Об этом ни слова. Сам же он, согласно полученным инструкциям, должен только наблюдать и оказывать помощь в случае чрезвычайном.
Из текста казалось не совсем ясным: попали ли они в Тихореченск случайно или так было предусмотрено заранее. Скорее всего данный пункт назначения являлся одним из запасных вариантов. Похоже, некие люди в городе знали об их приезде и оказали необходимую помощь.
Но кто все‑таки были эти дети и автор дневника? Может быть, шпионы? Олегов усмехнулся про себя. Советскому человеку везде мерещатся шпионы. Вряд ли подобный способ засылки мог иметь место. Скорее всего речь идет об обычных беженцах. Но что это тогда за братья Креста и Розы? Какая‑то тайная секта? Крест и Роза, несомненно, знакомые ему символы. Крест по‑немецки «крейц», роза так и будет – «роза». Крайцрозе… Розекрайц… Розенкрейцеры?! Вовсе элементарно. Скорее всего речь идет действительно о розенкрейцерах. Но что это дает? Олегов попытался вспомнить, кто же такие эти самые розенкрейцеры? Какой‑то мистический орден вроде масонского. Но и только. Зачем, скажите на милость, неизвестному господину тащиться через охваченную войной Европу, через бескрайнюю Россию, да еще с малолетними детьми? Значит?.. Значит, пытался их увести от какой‑то опасности. Он хмыкнул. Это как раз наиболее очевидно. Ясно, что подобный вояж совершался не в познавательных целях. Но что это за опасность? Почему автор не остался с детьми, а, как он пишет, «пристроил их»? Куда пристроил? Что с ними было дальше? Целые куски дневника оставались непрочитанными. Олегов мог понять в них лишь отдельные слова. Шифр? Возможно. Или эти мистические пассажи. Тут текст был более‑менее ясен, то есть ясен был перевод слов, но вот связать его в единое целое никак не удавалось. Набор слов, и только. Ладно, давай‑ка спать, сказал он самому себе. Завтра попытаюсь разобраться на свежую голову.

Когда он проснулся, в комнате было пусто. Мерно тикали ходики. Он взглянул на них. Ого! Почти полдень… Ничего себе продрых. На столе стояла большая чашка с молоком, прикрытая громадным ломтем хлеба, намазанным медом. Рядом лежала записка: «Мы ушли в лес».
Егор умылся из рукомойника, чертыхаясь с непривычки: примитивный агрегат никак не хотел выдавать воду нормальными порциями. Потом он вернулся в дом, смахнул с хлеба увязшую в меде осу, начал завтракать. Идиллия! Внезапно вспомнил о дневнике. Тьфу ты! Ведь не даст, проклятый, отдыхать в свое удовольствие. Накрепко засел в голову. Взяться за него, что ли, снова? А может, попробовать расспросить хозяйку.
Анисья Трофимовна, как и вчера, копалась в огороде.
– А, товарищ ученый… – она разогнулась и посмотрела на Олегова. – Долго спите, а ваши‑то в лес пошли.
– Я вот что хотел спросить, – поздоровавшись, неуверенно сказал Егор, – вчера всю ночь читал дневник, оставшийся после вашего прежнего постояльца…
– Тетрадки? – равнодушно спросила хозяйка. – Так они вроде не по‑нашему написаны.
– По‑немецки. Я немного понимаю.
– И как, интересные? А я, знаете, хотела сжечь. И сундучок тоже. Все!
– И хорошо, что не сожгли! – горячо воскликнул Олегов.
– А чего он там пишет?
– Так, разное… – замялся Егор. – Как он ехал сюда из самой Чехословакии. Ну и всякое еще… А что он был за человек?
– Непонятный! – резко сказала хозяйка. – Совсем мне непонятный. Вот ты ученый, образованный – не то что я – да и другие, что вокруг живут, а мне понятен. Потому как наш – русский. А этот вовсе непонятен. Появился он тут не то в сорок шестом, не то в сорок седьмом. Словом, сразу после войны. Оборванный, неприкаянный… Тогда все были одеты бог весть во что, ну а этот уж совсем оборванец. Жил поначалу не здесь. Возле станции халупа была – барак, он потом сгорел. Так он в том бараке и обитал. Там еще несколько человек жили. Эвакуированные вроде или бродяги. Не поймешь. Одна большая комнатища. Буржуйка стояла… Вот от этой буржуйки потом барак и занялся… А в вашей хате в те поры я сама обитала, пока со своим не сошлась, – она кивнула на дом. – Ну а как сошлась, хата пустовать стала. Тогда дачников еще не было… Как барак спалили, пустила его. Из жалости… Ну и для присмотру. Дом без присмотру, понимаешь ты, ветшает. Думала, ну какой из него, из старика то есть, прок. Однако он принес деньги… Я даже удивилась: откуда у него деньги. Но платил за постой исправно. Хоть и немного, но в срок. И все равно он был странный. Чем жил, непонятно. Иногда на станции пропадал, подрабатывал там вроде. Пути, может, ремонтировал… Нет, – вспомнила она, – обходчиком был. Знаешь, ходят по путям с молотком, по рельсам колотят. Вот‑вот. Иногда он уезжал куда‑то. Бывало, что и надолго. Летом работал мало. Все больше по лесу шатался. Уж зачем – не знаю. Раз, помню, за ягодами пошла… У меня тут свое место есть. Далеко. Верст пять идти нужно. Глухомань там. Никого, считай, не бывает. Почти пришла, и вдруг, гляжу, человек. У меня аж сердце упало. Не люблю, когда по лесу незнакомые шастают. Присмотрелась. Так это же Иван Иванович. Мы его Иваном Ивановичем звали… Какую‑то травку перед носом вертит. И так занят, что вокруг ничего не видит. Я с ним даже окликаться не стала. Зачем? Вижу, занят человек. И то… ты знаешь, у нас тут некоторые его колдуном считали… Побаивались. Правда, ни в чем плохом не был замечен. Даже лечил кое‑кого. Меня, например. Раз сильно простудилась. В жару была… Пришел… Принес какие‑то травы. Самому сказал, как заваривать. И знаешь, попила три дня, и полегчало.
– А как его звали? – поинтересовался Олегов.
– Я же сказала, Иван Иванович.
– Это вы его так называли, а настоящее имя?
Хозяйка задумчиво уставилась в небо, потом растерянно посмотрела на Егора:
– Имя какое‑то уж вовсе мудреное. Не упомню. Называл он. А мы все больше: Иван Иванович да Иван Иванович…
– А фамилия? – не отставал Олегов.
– Ведь помнила. Участковый еще приходил интересоваться. Такая смешная фамилия… Птичья. Птица есть такая. Рыбой питается.
– Журавль?
– Да нет!
– Цапля?
– Постой, не мешай. Ara‑ага. Еще у птицы этой мешок под клювом висит.
– Пеликан?
– Точно! Пеликан! Все‑то вы, ученые, знаете. Пеликаном его звали.
– Неужели так один и жил? – не отставал Олегов. – И никто к нему не приезжал?
– Не знаю. Может, кто и бывал. Я сама не видела. – Она несколько замялась, потом демонстративно оглядела огород: – Работать надо… Солнышко‑то вон как высоко.
Олегов понял: разговаривать дальше с ним не желают. И все же он не сдавался.
– Ну а умер он когда? И как?
– Вот прицепился! – недовольно произнесла хозяйка. Потом, видимо, вспомнив о своих планах насчет дочери, смягчилась.
– Поездом его зарезало… Кто говорил, что сам бросился… Не знаю… Не видела. Помню, в пятьдесят шестом это случилось, в том годе Сталина обосрали. В мае или в июне тогда к нему женщина приехала. Вернее, девка. Молодая и красивая. И одета хорошо. Такое меня любопытство разобрало. Может, думаю, дочь? Просидели они в избе довольно долго, часа четыре или больше. А я все в окошко глядела, хотела рассмотреть ее получше. Под вечер она выходит. Одна. Он даже не проводил. Сразу на станцию пошла, а старик так и остался в доме. А на другой день он – тово… Ну и все. Схоронили его за линией. Там у нас кладбище. Больше я ничего не знаю. А может, ты чего вычитал в его тетрадках, так расскажи?
– В том‑то и дело, что ничего из них не понятно, – удрученно сказал Егор.
– А непонятно, так и пускай себе. А ты их лучше сожги.
На этом разговор был окончен, и хозяйка снова предалась огородному труду.
Егор Александрович отправился на свою половину и некоторое время бессмысленно слонялся по двору. Семейство его не вернулось с прогулки, и делать было совершенно нечего. Он вошел в дом, снова достал тетрадки, вернулся во двор. Сел за стол и начал листать их. Однако вчерашнего интереса уже не было. Присутствовало скорее безразличие, даже некое отвращение. Чужая, неведомая ему жизнь заключалась под этими истрепанными корками. Было совершенно непонятно, почему человек, несомненно, образованный, к тому же иностранный подданный, застрял в глуши, прозябал, бедствовал, а потом лишил себя жизни. Какая причина, какая цель вела его к этому заброшенному полустанку в глубине России? Ответа на этот вопрос он, Олегов, видимо, никогда уже не получит. Конечно, можно взяться за эти тетради основательно. Обложиться словарями, перевести, расшифровать. Но зачем? Может быть, последовать совету хозяйки, сжечь тетради и не забивать себе голову? Он вспомнил, что в сундучке имелось несколько книг, принес и их.
Какой‑то немецкий роман без начала. Верхняя крышка переплета и первые тридцать страниц отсутствуют. Готический шрифт почти невозможно читать. Еще один том, те же готические литеры… На обложке название труда: «Химическое бракосочетание Христиана Розенкрейца», автор – Иоганн Валентин Андреаэ. Олегов пожал плечами. Ерунда, бред… При чем тут свадьба и химия? Или это аллегория? Даже странно, он историк, и ничего не знает о розенкрейцерах. Был бы в городе, отправился бы в институтскую библиотеку или, на худой конец, в публичку. Третья книга – Гете. Здоровенный том. И как этот самый Пеликан пронес его сквозь все свои странствия? Олегов взял том двумя руками и прикинул его вес. Килограмма три, не меньше.
Неожиданно из книги вывалился какой‑то желтый листочек. Егор поднял бумажку, близоруко всмотрелся. Это был корешок почтового перевода. Адрес получателя: Тихореченск, улица Щорса, 12–28. Десантовой Аглае Осиповне. Егор потряс том. Из него выпало еще несколько листочков. Тоже корешки переводов. Адрес на всех один и тот же. Олегов тщательно перелистал книгу. В ней нашлось еще несколько листочков. Он пересчитал их, потом сходил в дом за очками и попытался разобрать даты переводов. Самый ранний отправлен в июне 1948 года, последний – в декабре 1954‑го. А умер он, если верить хозяйке, в начале лета 1956‑го. Значит, полтора года переводы не посылал? Почему? Может, денег не было?
Суммы переводов не особенно большие, но и не маленькие: 500, 700 рублей, даже тысяча. Студенческая стипендия – 230 рублей, а сколько, интересно, получает путевой обходчик? Вот и адресок появился. Не та ли это Аглая Осиповна, что приезжала к старику? Хотя вряд ли. Переводы посылались на протяжении семи лет. Редкая фамилия – Десантова. Запоминающаяся. В случае чего легко найти через паспортный стол, если, скажем, адрес сменился. Найти? – тут же одернул он самого себя. Для чего? Но ведь интересно. А хорошо ли это – лезть в чужую жизнь? Но он пока никуда не лезет. А если и попробует, то кто ему может запретить? Он историк. Интересуется Средними веками, а розенкрейцеры – это будто как раз Средние века. Да и просто интересно. Уж очень необычная история, даже загадочная. Впрочем, это только размышлизмы. Никуда он, конечно, не отправится, никого не будет искать. Приехал отдыхать, так отдыхай.
Олегов начал собирать в аккуратную стопку книги и тетради и в этот миг услышал веселые голоса детей, возвращающихся с прогулки.

ГЛАВА 2

А двумя неделями раньше молодой человек по имени Валентин Десантов, известный в определенных кругах как Валек, приблизился к некоему дому.
Дом был очень стар. Казалось, подуй ветер покрепче – и он развалится, словно карточный. Некогда он, видимо, принадлежал какому‑нибудь купчишке, а то и человеку благородного звания и представлял собой единое целое. Теперь же его два этажа были поделены на клетушки, в которых проживало неведомое число жителей. Хотя вряд ли так уж много: в доме имелось всего два подъезда.
Валек вошел в первый и принюхался. Из подъезда явственно тянуло кошачьим духом. Валек не переносил кошек. Мало того, от их присутствия у него начинался насморк и слезились глаза. Вот и сейчас он непроизвольно шмыгнул носом. Но делать было нечего, оставалось шагнуть в кошачье логово.
Поднявшись по рассохшейся скрипучей деревянной лестнице, он остановился перед дверью, украшенной витиеватой медной цифрой «5». Дверь была обита растрескавшимся дерматином, кое‑где прорванным. Из дыр вылезли грязные куски ваты. В самом центре двери торчал большой винт, изготовленный из того же металла, что и «пятерка».
«Механический звонок», – понял Валек и крутанул винт.
За дверью раздалось звяканье. Он прислушался, потом снова повернул допотопный механизм.
– Кого надо? – послышался старушечий голос.
– Вас, – осторожно сказал Валек.
– Кого это – вас?
– Екатерина Павловна здесь живет?
– Ну здесь. А кто спрашивает?
Валек назвался.
За дверью помолчали, потом щелкнул замок, и в щель выглянуло остренькое крысиное личико.
– Так чего тебе, парень?
– Понимаете, – горячо заговорил Валек, – мне нужно с вами поговорить… – Он вновь повторил фамилию. – Жили мы вместе, на Щорса. Сразу после войны… Дом двенадцать… Я тогда совсем маленький был… Неужели не помните? Про своих родителей узнать хочу. Узнать некоторые подробности.
Он сбился и замолчал.
Старуха тоже молчала, цепко вглядываясь в лицо молодого человека… Валек попытался нажать на дверь носком башмака, но цепочка не пускала.
– Никого я не знаю, – неожиданно заявила бабка. – На Щорса жила, точно… Но такой фамилии не слыхала. – С этими словами она захлопнула дверь.
– Постой! – крикнул Валек, но было поздно. Он несколько раз повернул винт замка, но реакции не последовало. Старуха, видно, притаилась за дверью и выжидала.
Он сплюнул, спустился, вышел на пустынный двор и огляделся. Естественно, его турнули. Этого и следовало ожидать. И все же ему необходимо поговорить со старухой. Переждать немного, а потом снова постучаться? Может, подумав, она окажется сговорчивей?
Валек огляделся. На глаза попалась скамейка, стоявшая среди чахлых кустов сирени, Валек направился к ней. Видимо, по вечерам это место служило пристанищем местной шпане, потому что возле скамейки валялось на земле множество окурков и бутылочных пробок. Валек извлек из кармана пиджака пачку «Памира» и тоже закурил. Крепкая сигарета притупила чувство голода. И все же не мешало бы подкрепиться.
Но в этот момент появилась старуха. Она вышла из подъезда, держа в руках хозяйственную сумку.
«В магазин двинула, – понял Валек. – А что, если?..»
Он докурил сигарету и щелчком отбросил окурок в сторону. Что, если, пока бабки нет, проникнуть в квартиру и дождаться ее прихода там? Явится из магазина, а он перед ней. Уж тогда не отвертится от разговора. Если что, он и припугнуть может – Валек нащупал в кармане рукоятку выкидного ножа. Замок в двери простой, открыть его – раз плюнуть. Мысль была интересной, но могла привести к непредвиденным последствиям. Вдруг в квартире есть кто‑то еще? Так недолго проверить. Он рывком поднялся и почти бегом двинулся к подъезду.
Минуты две Валек методично вращал винт звонка, отчего тот даже нагрелся. Потом, уяснив, что в квартире пусто, достал отмычку, почти мгновенно открыл замок и вошел внутрь.
В полутемном коридоре он тотчас же наступил на что‑то мягкое и чуть не вскрикнул от испуга.
Кошка истошно мяукнула и бросилась прочь.
– Сволочь, – выругался Валек и вошел в комнату.
Здесь было светло, и Валек огляделся.
Неизменный комод являлся отправной точкой, на которой строился весь интерьер жилища. Комод триумфально венчали кружевные салфетки, на которых высились две длинные узкогорлые вазы синего стекла в стиле модерн. Тут же стояли многочисленные собачки и кошечки, исполненные из фарфора, фаянса и обыкновенного гипса. На стене висел гобеленчик со сценой охоты индийского раджи на тигров; кроватка напоминала усыпальницу фараона – пирамида подушек наверняка скрывала в своих глубинах нетленную мумию.
– Ку‑ку, – сказал Валек и неожиданно чихнул. – Вот твари! – В квартире стоял настолько сильный кошачий дух, что приступ удушья наступил скорее обычного. Заслезились глаза, оставаться здесь было нельзя. И все же Валек хотел довести дело до конца. Ладно. Старуху дождаться здесь нет никакой возможности, но, возможно, найдется чем поживиться.
Он рывком выдвинул верхний ящик комода. Нитки, подушечки с иголками, наперсток, несколько пар очков, сломанный гребень, брошка со стекляшками, еще одна, похоже, серебряная, но явно грошовая. Красная коробочка. Раскрыл. Пара медалей. Дребедень! Кошелек, расшитый бисером. Пустой? Нет, подожди. Внутри что‑то твердое. Желтенькая монетка с орлом. Может, золотая? А это? Бритва опасная. Откинул лезвие, осторожно провел по нему кончиком пальца. Туповата бритва. На что она старухе? А бритва хорошая, немецкая, и ручка выложена перламутром. Забрать, что ли? Он повертел бритву в руках, передумал и положил назад.
Дышать становилось все тяжелее. Он плюнул в сторону кошек и покинул квартиру.
Что же делать? Ждать старуху на улице? Но когда она придет? Очевидно, скоро. Такие обычно долго не гуляют. Сходит в магазин, подышит воздухом и снова забьется в свою щелку. И ничего из нее не вытянешь. Однако Валек Десантов уж такой человек: что решил – непременно доведет до конца. Хотя бы и клещами, но вытянет правду.
Валек некоторое время послонялся по пустому двору, потом, рассудив, что наверняка привлечет чье‑то внимание, вышел на улицу и закурил.
Черт ее знает, сколько будет ходить проклятая старуха. Может, час, может, полдня…
Он стоял возле подворотни, лениво затягивался и то и дело сплевывал на пыльный тротуар под ноги прохожим. Некоторые косились на него, но тут же отводили взгляд. Высокий, худощавый, смуглый парень со спадающей на поблескивающие, как у наркомана, глаза челкой нагло смотрел на идущих мимо, и у тех не оставалось сомнения, кто перед ними.
– Бандюга, – прошипела под нос разодетая дама.
Она была недалека от истины.
Впрочем, Валька не особенно интересовало, как на него смотрит какая‑то лярва. Клал он на нее. Он опасался просмотреть бабку. Может, она вернется домой другой дорогой.
Старуха появилась совсем неожиданно. Она словно из‑под земли выросла, и Валек даже слегка отпрянул, до того удивился: вот ведь, проглядел все зенки, а карга тут как тут!
Но бабка даже не смотрела в его сторону. Она казалась чрезвычайно встревоженной, губы ее беззвучно шевелились, лицо было бледно нездоровой мертвенной бледностью.
Валек отвернулся, дождался, пока она пройдет мимо. Потом медленно побрел следом. Старуха быстро пересекла словно вымерший двор и скрылась в подъезде.
«Подожду, – решил Валек, – пускай очухается, придет в себя, а тут и я нагряну… Небось еще сильней с лица сбледнет».
Он присел на скамейку и снова закурил.
– Дядя, не скажете, сколько времени? – услышал он позади себя голос и обернулся. Перед ним стоял мальчишка лет двенадцати.
– Без четверти полночь на моих золотых, – процедил Валек.
– Я серьезно спрашиваю! – мальчишка говорил требовательно, даже строго.
– Не обзавелся я котлами, – фыркнул Валек и поднял левую руку, обнажив запястье. – Видишь, пусто. Кандехай отсюда, пацан.
Паренек странно посмотрел на него, усмехнулся и словно растворился в густом летнем воздухе.
Валек недоуменно покрутил головой, но не особенно удивился. Непонятное оцепенение навалилось на него. Голова внезапно закружилась, но мгновенно стала ясной и вроде бы наполнилась веселым газом. Он несколько раз ни с того ни с сего хихикнул и поймал себя на мысли, что состояние напоминает ощущения после выкуренного косяка анаши. Глубоко втянул воздух и попытался подняться. Однако почему‑то не удалось. Он остался оцепенело сидеть на скамейке. Сколько так продолжалось: минуту, полчаса, час?.. И вдруг некий внутренний толчок точно подбросил его со скамьи – что‑то засиделся, пора двигать к бабке.
В подъезде все так же нестерпимо воняло кошками. Валек крутанул винт звонка, но слабое дребезжание за дверью не вызвало в ответ никакой реакции. Он вновь и вновь крутил допотопный агрегат. Дверь не открывали.
– Заснула, что ли, старая коза? – раздраженно пробурчал Валек. Может, это и к лучшему? Сейчас он нагрянет как снег на голову. Дверь даже не скрипнула. Он осторожно притворил ее и на цыпочках шагнул в комнату.
Старуха лежала на кровати, сложив руки на груди. Так и есть! Дрыхнет, падла! Ну сейчас я тебя разбужу!
– Эй, бабка?! – крикнул он.
Старуха не откликалась.
– Вставай, старая, мент пришел, допрос снимать будет! – заорал Валек и приблизился к кровати, но тут же отшатнулся. Горло у старухи было перерезано, что называется, от уха до уха. Знакомая бритва с перламутровой ручкой валялась рядом на подушке.
– Ох! – всхлипнул Валек и отшатнулся. – Как же это? Замочили… Но кто?
Он вновь приблизился к кровати и посмотрел мертвой в лицо. Глаза старухи были широко раскрыты, на лице застыла гримаса тупого удивления. Кровь уже перестала вытекать и покрыла грудь и часть кровати темно‑красным слоем, словно накинутый поверх тела платок.
Позади послышался шорох. Валек вздрогнул, резко обернулся, рука непроизвольно метнулась в карман за ножом. Но это была всего лишь кошка. Не обращая внимания на Валька, она подошла к кровати, на которой лежала старуха, и стала принюхиваться.
– Ах ты, тварь! – Валек из всей силы пнул кошку. Животное взлетело, словно футбольный мяч, шмякнулось о стену и с истошным мявом выскочило из комнаты. Тотчас квартира наполнилась истеричным мяуканьем, и Валек почувствовал навалившийся приступ удушья. Нужно было уходить. И не только из‑за кошек. Вдруг кто‑нибудь нагрянет. Хотя кто? Старуха жила одна как перст. Но мало ли… Так… постой‑постой. Похоже, он наследил. Рылся в комоде, брал в руки разные цацки. Оставил следы на ручке входной двери. А ведь его пальчики есть в угро. Не хватало, чтобы пришили мокруху.
Валек схватил с комода какую‑то салфетку и стал лихорадочно протирать все вещи, до которых, как ему помнилось, он дотрагивался. Наконец работа была закончена. Парень сунул салфетку в карман, еще раз глянул на старуху и покинул квартиру. Он крадучись спустился по лестнице, задержался в подъезде, украдкой выглядывая на двор. Похоже, там все так же пусто. Вперед!
Он быстрым шагом вышел из подъезда и не оглядываясь рванул прочь. Вроде его никто не видел. Но кто же пришил старуху и зачем? В этом стоило разобраться. Может, она сама того… Испугалась его прихода, ну, конечно, нервишки слабенькие; достала из комода бритву – чик по горлу… А после ручки аккуратненько сложила и померла. Он хмыкнул. Глупость! Не складывают после ручки, уж он‑то знает. Да и бритва как орудие самоубийства довольно сомнительно. Уж больно страшно. Его передернуло, ледяной озноб прошел по коже. Явное убийство. Но кто? И почему?
Скажем, она кому‑то рассказала о его приходе. Ведь бегала же куда‑то. А возвращалась, на ней лица не было. Ну и замочили. Но ведь он не видел, чтобы кто‑то входил в подъезд. Ох, темное дело! И дернул же его черт припереться сюда. Стоп! Он остановился, внезапно похолодев. А бритва? Ведь он брал ее в руки, когда рылся в комоде. И пальчики наверняка оставил. Конечно, возможно, убийца смазал предыдущие отпечатки. А если нет? Если работал в перчатках, и теперь мусора вычислят его, Валька, в пять минут. Что же делать? Вернуться? А если там уже кто‑то есть? Но не вернуться еще хуже. Это почти наверняка труба. Как же он забыл протереть бритву? Как последний лох! Эх!.. И Валек повернул назад.
Он стоял перед знакомой дверью, не решаясь на дальнейшие действия. Не вид мертвого тела пугал его, Валек опасался, что в квартире уже кто‑то находится. Он прислушался. Точно! Там уже люди.
Ну и что? Скажу, мол, пришел в гости, ничего не знаю… Если там, скажем, мусора – какая‑никакая, а отмазка, а если просто граждане, возможно, ему удастся затырить бритву.
Он позвонил, потом еще. Потоптался, проник внутрь тем же способом, как и в прошлые разы.
Из комнаты раздавалось мяуканье. Валек заглянул.
Несколько кошек сидели возле кровати и издавали жалобные звуки.
Он кинулся к кровати. Старуха все так же лежала на спине, широко раскрыв глаза и уставившись неподвижным взглядом в потолок. Черт с ней! Где же бритва? Бритвы не было.
Валек судорожно вздохнул и наклонился над трупом. Бритва, помнится, лежала на подушке. Пусто! Может, завалилась куда?! Он, превозмогая отвращение, стал шарить между телом и постелью. Тщетно. Только руки кровью вымазал. Этого еще не хватало. Значит, бритву кто‑то взял? Скорее всего – убийца. Так же, как и он, спохватился и вернулся. И как они не столкнулись… Нужно быстрей смываться отсюда. Валек еще раз осмотрел кровать, скорее для подстраховки, чем в надежде найти бритву. Пусто. Взглянул на руки. Плюнул на осторожность, пошел на кухню и вымыл их, потом, чувствуя себя последним фраером, в третий раз покинул квартиру.

Да кто он вообще такой, этот самый Валек? Зачем поперся в квартиру несчастной бабки, зарезанной неизвестно кем?
Году эдак в пятьдесят первом в Тихореченске арестовали группу подростков, обчистивших продуктовую палатку, а среди них и Валентина Десантова, уже тогда известного как Валек. Пятнадцатилетний мальчишка не был в числе лидеров, заправляли кодлой ребята постарше, но и в шестерках не числился. Палатка стала просто предлогом, чтобы избавиться от надоевшей всему городу шайки уличной шпаны. Схватить их за руку долго не удавалось, работали ребятишки, несмотря на молодость, чисто, но потом в шайку внедрили стукача, паренька, мечтавшего стать чекистом‑разведчиком. Первым заданием юному дзержинцу и стало содействие в ликвидации уличных хулиганов.
Стукач навел шайку на палатку, создав впечатление, что дело выеденного яйца не стоит. Однако тут их и повязали. Валек держался молодцом, друзей не предавал, вину благородно брал на себя. Пока шло следствие, ему стукнуло шестнадцать. Дали голубю трешку, и вот он уже мчит в «столыпине» в места не столь отдаленные.
«Сгубили мальчика за дядю‑фраера» – в данном случае за несколько банок тушенки, кульки с чаем и сахаром…
Что поделаешь, закон нарушать не полагается.
В защиту молодого человека стоит добавить, что будь у него папа с мамой, может, ни в какую кодлу он бы и не попал. Однако папа с мамой отправились в далекое путешествие в том же «столыпине» на несколько лет раньше, чем их сынок. И не за уголовные преступления, а за политику.
Валек вместе с сестрой‑близняшкой остался на попечении престарелой тетки Аглаи. После более‑менее безбедного существования в дом вместе с бедой пришла и нищета. Очень часто детям просто нечего было есть. Да и в школе постоянно тыкали родителями – врагами народа, безродными космополитами. Как бы то ни было, покатился паренек по наклонной и докатился до лагеря. А тут друзей‑учителей нашлось побольше, чем в школе… Лафа!
Прибился Валек к стае блатных, на мужичье работящее посматривал снисходительно, на политических с презрением, хотя в душе больше всего мечтал встретить отца.
Довольно скоро Валек попал под покровительство старого вора Михалыча по кличке Ушастый. Несмотря на уничижительное прозвище, подчеркивающее физический недостаток – перпендикулярно приставленные к голове уши, Михалыч ходил в авторитетных. Он тоже был родом из Тихореченска и имел устойчивую репутацию удачливого домушника, а домушник в воровской табели о рангах – человек не последний.
«Держись за меня, корефан, – толковал Ушастый, – откинемся, вместе дело вертеть будем». Валек и держался. Лагерь, где отбывал свой срок Валек, считался тихим. Особых происшествий здесь не случалось, о грандиозной войне между ворами и «суками» знали лишь понаслышке. Да и находился лагерь не на Колыме, а в Пермской (тогда Молотовской) области, не так уж и далеко от Тихореченска. Валек не досидел и половины срока, когда «крякнул Усатый Пахан», как выразился Ушастый. Заговорили об амнистии. Она не заставила себя ждать, и летом пятьдесят третьего года Валек снова был дома. А здесь продолжали бедовать тетка и сестра. Про отца и мать не было ни слуху ни духу. Нельзя сказать, что Валек вновь хотел в тюрьму, но уж так получилось, не от кого помощи ждать, кроме как от братвы. После амнистии город был наводнен такими, как он. Ни специальности, ни чистых документов у него не имелось, и появившийся невесть откуда Ушастый (он освободился позже Валька) без труда нашел себе подручного.
В банде было пять человек: сам Ушастый, Валек, маруха Ушастого Дуська, занимавшаяся сбытом краденого, и двое малолеток – тщедушный Валет, способный пролезть в любую щель, и Гоша, обычно наводивший на хаты и стоявший на стреме.
Схема действий оказалась достаточно простой. Валет влезал в форточку квартиры, хозяев которой не было дома, открывал дверь, впускал Ушастого и Валька. Квартиру очищали в считаные минуты. Иногда открывали двери с помощью отмычки, но всегда работали очень аккуратно и никогда не применяли физического насилия.
– Хуже нет мокрухи, – учил молодежь Ушастый. – И сам грех на душу берешь, и мусоров из себя выводишь.
Раз залезли в хату, хозяин которой спал после ночной смены. От шума он проснулся и вскочил с кровати. Валек достал финку и молча повертел ею перед носом побледневшего мужика. Покинули квартиру, не взяв ничего, а Валет был жестоко избит, поскольку не заметил, что в квартире кто‑то есть.
Их долго не могли поймать, хотя милиция знала наверняка, чья это работа. На этот раз Валек получил пять лет. «Парились» они с Ушастым в разных лагерях. Но братва без справок и аттестатов хорошо знает «кто есть кто». Валек привычно примкнул к уголовникам и не бедовал. Весной пятьдесят девятого он во второй раз освободился и вернулся в Тихореченск. К тому времени тетка померла, сестра вышла замуж, и прибиться Вальку было просто некуда. Однако снова в лагерь он не желал попадать ни за какие деньги. В двадцать три года у Валька отсутствовала треть зубов, не хватало двух пальцев на левой руке, отмороженных и наскоро ампутированных лагерным лепилой. К тому же он постоянно задыхался и кашлял.
Когда Валек явился к сестре, та не выразила особой радости, но и не прогнала. Из старой коммуналки, где они жили все вместе, она съехала, как только вышла замуж, и теперь жила в отдельной двухкомнатной квартире вместе с мужем и маленьким сынишкой.
Сестру звали Катей.
– Ну, здравствуй, – довольно отчужденно сказала она.
– Не рада?
– Почему? Рада.
– Не чувствую.
– Узнаю братца. Сразу же в бутылку лезешь, не успел еще поздороваться.
– Вижу, не ждали меня здесь, – угрюмо пробурчал Валек.
– Что ты все заладил: «Не рада, не ждали». Тоже мне, народоволец, вернувшийся из ссылки. Да ждала я… – Она несмело взяла руку брата своей маленькой влажной ладонью. – Поверь, Валя… – Это робкое прикосновение внезапно наполнило сердце Валька нежностью к сестре. Глаза его увлажнились, в носу защипало… «Не хватало еще слезу пустить», – смущенно подумал он. А сестру словно подменили. Она суетилась около него, стараясь накормить то одним, то другим, вытаскивая еду из белого металлического шкафа.
– Это что? – спросил Валек, кивнув на шкаф.
– Холодильник, – пояснила сестра. – Недавно купили, Володе на работе выделили.
– Володя – это муж, что ли?
– Муж! Он тебе понравится… Хороший…
– А вот я ему вряд ли. Кому может понравиться уголовник… зэк…
– Снова ты… Ведь даже еще не видел, не познакомились…
К вечеру появился Володя – здоровенный белобрысый мужик, на полголовы выше немаленького Валька. Похоже, он действительно был рад встрече. Во всяком случае, как ни пытался уловить хотя бы нотку фальши в его поведении Валек, это не удавалось. Сели за стол, разлили водку…
– Ну, с приездом! – сказала сестра. Под пельмени быстро прикончили бутылку. Сестра то и дело выбегала то к ребенку, то на кухню.
– И чем заняться собираешься? – осторожно спросил Володя.
Валек пожал плечами.
– Не знаю, специальности ведь нет никакой. Лес умею валить… – он невесело усмехнулся.
– А вообще какие планы? – не отставал зять.
Валек хотел вскипеть и сказать что‑нибудь язвительное, обидное, но взглянул в простодушное лицо Володи и передумал, только поморщился.
– Могу устроить к нам в цех, – сказал зять, – хотя бы подкрановым. Особой квалификации не требуется, а зарплата неплохая.
– А жить где?
– Да живи у нас.
– Глупости. У вас и так места немного, а тут я…
– Можно в общежитие. А потом видно будет.
– Неплохо бы…
– Или комнату у кого снимешь. Сейчас многие жилье сдают. А вот как там, расскажи.
Он не сказал, где «там», но Валек понял, что его просят рассказать о лагере.
– Там… – он в первый раз за вечер произнес матерное слово. – И вспоминать неохота. Вот смотри, – он широко раскрыл рот. – Одни железяки желтые да белые… Или вот, – сунул под нос Володи левую руку без двух пальцев. – Требуху показать не могу, но тоже не в лучшем виде. Так что, зятек, и заговаривать об этом не стоит.
– О чем толкуете? – поинтересовалась вошедшая с очередной тарелкой сестра.
– Ты садись, – потянул ее за руку Валек, – хватит бегать взад‑вперед.
– А вот скажите, – спросил Володя, переводя взгляд то на брата, то на сестру, – почему вы такие разные, ведь близнецы же? Валентин вон чернявый, смуглолицый, глаза темные, а Катя у меня словно из сметанного теста вылеплена. Близнецы должны быть похожи друг на друга как две капли воды.
– Мы не близнецы, а двойняшки, – пояснила Катя. – Близнецы – это когда однополые, то есть однояйцовые, а мы…
– Да брось, – перебил ее Валек, – давай лучше за отца с матерью выпьем. А то совсем про них забыли.
Сестра горестно потупилась, потом проговорила:
– В прошлом году вызвали меня в КГБ. Справки вручили и на папу, и на маму. Мол, реабилитированы посмертно… Ни в чем не виноваты, значит…
– Ах, суки! – невольно вырвалось у Валька.
– Ты помнишь, как их забрали? – спросила Катя.
– Вроде ночью? – в сомнении произнес Валек. – Кажись, весна была… или зима?
– В марте… Считай, ровно десять лет назад. Сразу после праздника – Международного женского дня. – Она невесело усмехнулась. – Пришли, точно, ночью. Все перерыли. Отец, помню, все повторял: «Это ошибка… Это ошибка…»
– Ага, – сказал Валек, – это и я помню. Интересно, за что их прихватили?
– Может, донес кто? – высказал предположение Володя. – У нас в цеху работает один, раньше в органах служил, потом уволили… Так он рассказывал: все на доносах построено было. Одного хватали, он на второго стучал, а тот на третьего… так и раскручивали дела, а потом докладывали о раскрытии шпионско‑террористической группы. Вот и ваших, должно быть.
– Отец в исполкоме работал, мать в гороно. Какие они шпионы‑террористы?
– Э, брат, – перебил Валька зять, – тебе ли рассказывать, какие шпионы там сидят. Сам небось знаешь…
– А ведь хорошо жили, – вздохнул Валек, – все было. Всегда одеты‑обуты… Хаванина… еда то есть, – поправился он. – И если бы их не забрали, разве б я стал вором? Ах ты!.. – он залпом выпил рюмку.
– Спасибо тетке, – сказала молчавшая Катя, – не бросила в трудный час. – Царство ей небесное, Аглае. Ты вон быстро от рук отбился, дома и то не всегда ночевал, а мы с ней… И как выжили? Только благодаря Аглае десять классов сумела окончить. Ей и еще одному старичку.
– Какому старичку? – не понял Валек.
– Так, одному, – замялась Катя. – Помогал нам, деньги переводил, хотя сам бедствовал. И ей царствие небесное. Ладно, чего уж вспоминать… – она тяжело вздохнула. – Давайте помянем тех, кто не оставил в трудный час.
– А я, значит, оставил? – неожиданно взъерепенился Валек.
– Валентин! – укоризненно произнес зять.
– Оставил не оставил, – спокойно констатировала Катя, – а если бы со шпаной не связался и не сел, я думаю, нам бы полегче было. Ты, собственно, выбрал самый легкий путь, покатился под гору.
– Да я… да я!!! – выкрикнул Валек. – Я там… здоровье… на лесоповале…
– Это все потом было, – отрешенно сказала сестра, – а в самый трудный час ты нас бросил.

Валек хотел закричать еще что‑то злое и жалостливое одновременно, но задохнулся и замолчал. Сестра была права. Он предал.
Над столом повисло тягостное молчание.
– Если бы я мог поправить… – наконец произнес Валек через силу.
– А ведь я знаю, кто на родителей донес, – неожиданно сказала Катя.
– Кто?! – Валек так и подскочил на стуле. Он был готов прямо сейчас бежать и мстить. – Говори, Катька!
– Помнишь, старуха с нами в коммуналке на Щорса жила?
Валек напряг память.
– Нас четверо соседей было. Беловы многодетные. Один еще вместе с тобой ошивался. Как вас посадили, за ум взялся. Сейчас на стройке работает бригадиром. Вчера только в магазине видела.
– Ну?
– Потом Кацы. Абрам Львович и Маргарита Владиславовна. Двое детей у них было: Марик и Люся. Абрама Львовича в пятьдесят втором забрали, но быстро выпустили. Тебе Люся нравилась? Потом Екатерина Павловна, одинокая, в театре работала костюмершей. Такая, вечно с поджатыми губами. Лицо худое и бледное. Она, видать, не из простых была. Все из себя аристократку корчила… Вот она на них и донесла.
– Откуда ты знаешь?
– Да уж знаю.
– Откуда, Катя? – вмешался Володя. – Может, напраслину на человека возводишь.
– Откуда знаю, говорить не буду. Но на родителей писала точно она. Мол, скрывают свое истинное происхождение. Космополиты, ну и все такое…
– Какое происхождение? Что ты такое несешь? – вытаращил глаза Валек.
– А такое! Ты никогда не задумывался над происхождением нашей фамилии? И встречал ли однофамильцев?
– Да как‑то не очень. Десантовы и Десантовы. Мне даже кликуху хотели прицепить – Десант, но не прижилась. Наверное, какой‑нибудь предок в десанте служил в царское время…
– В десанте! – хмыкнула Катя. – Не было тогда десантников. Наш предок носил фамилию де Санти и приехал в Россию при Павле Первом.
– Ну ты даешь, сеструха. Так мы что, выходит, французы?
Катя хотела что‑то сказать, но замолчала и посмотрела на мужа.
– Ты мне никогда этого не рассказывала, – удивился тот.
– А о чем рассказывать? Это случилось сто пятьдесят лет назад. За это время мы давно обрусели. Правда, еще дед считался итальянским подданным.
– Значит, я – итальянец! – весело воскликнул Валек.
– Вот Екатерина Павловна на этом факте и решила сыграть, – не обращая внимания на реплику брата, продолжала Катя. – Настучала писульку и послала в КГБ. Там, конечно, не замедлили проверить этот примечательный факт, и точно: внук подданного итальянского королевства.
– А откуда соседка узнала? – недоверчиво спросил Валек.
– Мало ли… Земля слухом полнится.
– А где найти эту старую козу?
– Адрес я тебе дам, – сказала Катя.
– А почему ты сама не прижала эту стерву?
– А прижимать, братец, по твоей части, – спокойно ответила Катя, и на лице ее мелькнула мгновенная злобная гримаска. Мелькнула и тут же пропала.
– Ладно! – зловеще произнес Валек. – Я ее навещу.
– И что ты будешь делать? – в сомнении спросил Володя.
– Разберемся, – резко произнес Валек, – будь спок!

Прошло несколько дней. Валек жил у сестры, спал на раскладушке в комнате, где в деревянной кроватке обитал годовалый племянник Костя. Иногда по ночам ребенок просыпался и плакал, а вместе с ним просыпался и Валек. Первое время он никак не мог отделаться от ощущения, что все еще кантуется на нарах. Но скоро детский лепет стал странно волновать его, будя давно забытые ощущения домашнего тепла и уюта. Ему вдруг пришло в голову: а не это ли главное в жизни? Гуканье малыша, сладкий запах женского тела, идущий от склонившейся над кроваткой сестры, то состояние покоя, которого ему всегда не хватало. А что он хорошего видел? Лагеря, нары, обжигающий мороз на делянке, грохот падающих деревьев, шлепанье грязных засаленных стирок, вяжущая горечь чифиря. И ведь для него это была привычная жизнь, он даже не помышлял, что существует другая, вот такая спокойная и размеренная.
Вместе с зятем он сходил на завод, посмотрел, как работает подкрановый. Дело, что и говорить, нехитрое. Зацепил груз стропами, махнул рукой крановщику, мол, «вирай» – и порядок. Что ж, нужно прибиваться к какому‑то берегу.
О визите к старухе, которая якобы заложила родителей, он поначалу забыл. Потом вдруг вспомнил и никак не мог отвязаться от мысли об этом. И что он ей скажет? Ты, мол, бабка, написала телегу на батю? «Нет, – ответит она. – Ничего я не писала, ничего не ведаю. И вообще, молодой человек, на каком основании вторглись в частное владение? С какой стати требуете от меня невесть чего?» Но как ни гнал он от себя неприятные мысли, они непрестанно портили настроение. Казалось, кто‑то незримый вдалбливает в голову: «Иди. Разберись. Иди, разберись». Последнюю ночь перед визитом к бабке он даже плохо спал, то и дело просыпаясь с одной мыслью о Екатерине Павловне, которую он помнил весьма смутно. И вот наконец собрался и пошел.
Что из этого вышло – читатель уже знает.
Странное дело – когда Валек пришел к сестре домой, он почти забыл, что с ним произошло. О случившемся он просто перестал размышлять. Все ушло куда‑то в сторону, словно увиденное на экране кинотеатра.
Кто убил старуху, за что и куда делась бритва? Все эти вопросы просто перестали волновать его.
Вместо отчаяния на душе ощущалась приятная легкая пустота, словно он выполнил какое‑то нелегкое поручение. Выполнил удачно, и теперь можно расслабиться и отдохнуть.
Через пару дней Валек вышел на работу и неожиданно почувствовал интерес к своему новому занятию. Кто бы мог подумать, но ему хотелось вставать ни свет ни заря, ехать в трамвае до проходной, вливаться в поток рабочих, переодеваться в душевой, сидеть на сменно‑встречном, а потом «вирать» и «майнать» – поднимать и опускать важные народнохозяйственные грузы. Чувствовалась в пареньке рабочая косточка, которую не смогли переломить ни лагеря, ни нары.
Прошел месяц. Настал день, когда молодой рабочий первый раз в жизни получил честно заработанные деньги. Это событие вызвало некое веселое изумление: он – и получка! Сумма была не особенно велика, но Валек то и дело ощупывал карман. Точно ли деньги находятся там? Но деньги были на месте, заработанные им деньги!
«Половину отдам сеструхе, – размышлял он, – а на остальные куплю какую‑нибудь одежку. Хватит ходить в обносках».
– Валентин, может, по кружечке? – предложил крановщик Васька, с которым он работал в паре.
– А чего, – поддержали товарищи по бригаде, – чать, честно заработали, имеем полное пролетарское право.
– «Класс, он тоже выпить не дурак», – процитировал Васька.
– Какой класс? – не понял Валек.
– Рабочий, балда. Это Маяковский сказал.
– Ну раз Маяковский… – Валька распирал смех. Перспектива выпить на честно заработанное обещала новые доселе невиданные ощущения. Может, водка, оплаченная трудовым потом, окажется слаще, чем обычно.
– Идем к Мане, – загалдели работяги. К Мане – значит, в пивную, где командовала здоровенная розовощекая буфетчица. Она, словно дирижер большого симфонического оркестра, управляла толпой разномастных возбужденных мужиков. С тем добродушно пошутит, другого нарочито грубо обругает, а иному и увесистую затрещину отпустит. Хозяйка, одним словом. Кружки с пивом, украшенным густой пеной, и стаканчик, которым она отмеривала порции водки, мелькали в ее руках, словно реквизит фокусника.
Для начала заказали по кружке и по сотке каждый. Взяли соленых сухариков, какой‑то подозрительной колбасы под названием «Армавирская». От водки Валек отказался, но с удовольствием отхлебнул пивка, на его глаз, в кружку явно недолитого. Но никто не выражал по этому поводу недовольства. Всем было весело и хорошо.
Валек уже почти допил свое пиво, когда сквозь шум услышал, как его кто‑то окликает. Он обернулся и увидел… Ушастого. Настроение мгновенно испортилось. Пиво показалось кислым и теплым, а пивная из храма мужской дружбы и рабочей солидарности вдруг превратилась в заплеванную забегаловку.
– Старого кореша не узнаешь? – шепеляво проговорил Ушастый.
– Почему же? Здорово, Михалыч.
– Так двигай ко мне. Или… – он кивнул на парней из бригады, – новый друг лучше старых двух?
– Извините, ребята, – сказал Валек, обращаясь к товарищам, – потолковать нужно.
– Значит, работягой заделался? – не скрывая насмешки, спросил Ушастый. – Ну и как платят?
– Ничего, хватает, – отрезал Валек, пресекая последующие выпады.
– И правильно, – сказал Ушастый серьезно. – Ты, парень, еще молодой, тебе жить нужно, а воровская доля, она не для всякого годится.
– Точно, – подтвердил Валек. – Рад, что ты меня понял.
– Понял‑то понял, и все же…
– Больше на кичу не желаю!
– Да при чем тут кича. Чего ты лепишь или кислятины опился? Никто про тюрьму не говорит. С умом если…
– С умом! У тебя сколько ходок? Семь или восемь? А годков тебе сколько? Чуть больше пятидесяти. Вся жизнь прошла на нарах.
– Ты прямо как «кум» балакаешь. Перевоспитал тебя рабочий класс. Что‑то больно быстро.
– А‑а, нет, Михалыч, никто меня не перевоспитывал, ты же знаешь, я всегда сам по себе.
– Может, и так, – после некоторого молчания отозвался Ушастый. – Ладно, не будем базары разводить. Выпей лучше. – Он достал из кармана пиджака чекушку и хотел плеснуть водку в кружку Валька.
– Я и сам могу купить, – сказал Валек, прикрывая кружку ладонью.
– Обижаешь! За старую дружбу! Че ты, в натуре?
Валек и сам устыдился своего поведения. Что это с ним? Вроде как скурвился?
– Ладно, наливай! – пробурчал он.
– Другой базар!
– Валентин, ты идешь? – позвали с соседнего столика товарищи по бригаде.
Валек замялся:
– Нет, ребята. Я, пожалуй, останусь. Вот друга старого встретил…
– Молодец, – тихо сказал Ушастый. – А потолковать нам и вправду нужно.
Валек залпом выпил водку, запил ее пивом, сплюнул на пол. Он уже понял, что разговор будет не из приятных.
– Сейчас, конечно, масть сменилась, – осторожно начал Ушастый, – многие урки отходят от закона. Я вот тоже подумываю.
– Ты?! – удивился Валек. – На понт берешь?
– Сука буду. – Ушастый исполнил характерный жест, чиркнув себя большим пальцем правой руки по горлу, а потом зацепил ногтем зубы. – Ты вот правильно сказал: восемь ходок, даже девять. А что я имею? Туберкулез и язву! Но, в отличие от тебя, я уже не молод. Что же мне, на завод идти? «Вира‑майна» кричать?
«И это знает, – без особого удивления подумал Валек, – видать, давно пас, а не случайно здесь столкнулись».

– Так вот, – продолжил свои излияния Ушастый, – я подумал: пора и на покой. Ну сколько я еще протяну? Лет семь‑десять. В лучшем случае, пятнашку. А на какие шиши? «Гоп со смыком – это буду я…» – вдруг пропел он. – Нет, Валек! Побираться не буду! Лучше в петлю!
Валек в упор взглянул в глаза Ушастого. Глаза были холодные и серьезные, и, хотя в голосе старого вора звучал надрыв, в них читалась не слезливая пустота, а упрямая сила.
– И что же ты надумал? – с интересом спросил Валек.
– Последний скачок сделаю – и на покой.
– Ну ясно. Сначала последний, потом самый последний, потом последний в жизни, потом…
– Ты не смейся! Сказал, последний – значит, последний!
– Допустим. Но даже самую богатую хату бомбануть – на сколько хватит? От силы на год. А потом? Снова на дело?
– Нет, корешок ты мой любимый, эта хата, которую я надыбал, не просто богатая – золотая… – Ушастый оглянулся по сторонам. – Давай‑ка на выход. Здесь толком не поговоришь. – Он отставил недопитую кружку и двинулся сквозь гудящую толпу. Валек нехотя пошел следом.
– Я знаешь чего надумал, – продолжал Ушастый дорогой. – Возьму хату, и в Сочи. Или, там, в Анапу. Куплю домишко, найду вдовушку и буду остаток дней на печке ж… греть.
– Бабки большие нужны, – отозвался Валек.
– Верно, сынок, верно! Бабульки нужны крутые. И они будут!
Валек усмехнулся, но промолчал.
– Чего лыбишься?! – свирепо крикнул Ушастый. Несколько прохожих обернулись на них.
– Легче, Михалыч, легче. Чего меня на бас брать? Ну возьмешь ты хату, пусть даже золотую, а потом? Какая‑нибудь Дуська‑Машка вложит и – «там за горами Магадан…»
Ушастый скрипнул зубами, но промолчал.
Некоторое время они шли молча. Вдруг Ушастый резко остановился.
– Валек, – сказал он тихо, – хочешь, сейчас на колени встану. Вор Ушастый на колени перед тобой упадет. Как пацан! Как петух! Эх, бля!!! – Ушастый виртуозно выматерился.
Валек с интересом ждал продолжения.
– Пойдем со мной на дело, – сказал Ушастый неожиданно будничным тоном. – Ты да я, никого больше. И знать, кроме нас двоих, никто не будет. Я тебя прошу!
Валек молчал.
– В Пожвалаге, ты помнишь, грузин на тебя залупнулся, Анзик? Пришить хотел? Кто отмазал? Михалыч! А проигрался ты, кто помог расплатиться? Опять же Ушастый. Да и вообще, я тебя всю дорогу мазал! Или отопрешься?
– Не спорю, – подтвердил Валек.
– Ну, слава богу! Не гнилой ты. Всегда знал.
– Гнилой не гнилой, а на скачок не пойду.
– Долги нужно отдавать.
– Я тебе ничего не должен.
– Ой ли?
И Валек понял, что попался. Некоторое время они шли молча.
– А что за хата? – спросил Валек.
– Так ты пойдешь?
– Я пока ничего не сказал.
– Ладно! Слушай! Я в Карлаге повстречал Рыбу, помнишь его?
– Ну?
– Ему червонец два года назад сунули, еще долго будет париться. И вот он мне наколку дал. Мужик один, на здешнем тихореченском мясокомбинате работает не то кладовщиком, не то весовщиком. Ага. Этот самый весовщик, фамилия его Русичев, большие дела делает. Если верить Рыбе, то не директор, а он на мясокомбинате первый человек. Рыба, ты помнишь, темнил. Все больше рыжьем занимался, валютой… Так вот, он мне признался, что этот самый Русичев его основным клиентом был. И перепулял ему Рыба рыжья на многие‑многие тысячи.
– Зачем же он своего клиента тебе открыл?
– Ты слушай. Когда Рыбу прихватили, он надеялся отмазаться. И, говорит, варианты имелись. Нужно только было очень большой хабар какому‑то судейскому или «мусору» дать. Речь шла об очень значительной сумме. У Рыбы таких денег не было. Он из кичи черкнул этому самому кладовщику маляву: мол, помоги, за мной не заржавеет, отдам все до копейки с процентом. Малява точно дошла. Это Рыба наверняка знал. Но ни ответа ни привета он не получил. Тогда он шибко осердился и мне дал наколку. Ты, говорит, Ушастый, раздербань этого гнилого фраера. Чтоб ему, падле, неповадно было. Статья у Рыбы тяжелая, под амнистию не попадает. Так что ему париться от звонка до звонка. Кроме нас троих, никто про кладовщика не знает. Но одному мне не справиться. Так идешь в долю?
– Подумать нужно, – сказал Валек, но уже знал, что все равно согласится.
– Думай, – кисло сказал Ушастый, – но только недолго. К послезавтрему жду ответа.
– Допустим, я соглашусь, но ведь нужно знать, где барыга золото прячет.
Ушастый расплылся в улыбке.
– Ты что, Валек, меня за пацана имеешь? Рыба… – тут он замолчал и внимательно посмотрел на Валька. – Ты пока думай, а я обсмотрю: что да как.
И, не прощаясь, пошел прочь, шаркая, словно старик. Валек некоторое время смотрел вслед сутулой фигуре, потом закурил и задумчиво зашагал в противоположную сторону.

ГЛАВА 3

В то время как Валек Десантов вновь погружался в мутное болото уголовщины, историк Егор Олегов продолжал пребывать на даче. Пошла третья неделя его добровольного заточения. Близлежащий лес исхожен вдоль и поперек, топкие берега озера со зловещим названием Лихое исследованы, причем в ходе исследования была утеряна сандалия сына. Егор Александрович совершил даже экскурсию на кладбище и попытался разыскать могилу Ивана Ивановича Пеликана, странного человека, неведомо как занесенного из Европы в здешнюю глушь.
Обычное деревенское кладбище с покосившимися деревянными крестами, ржавыми железными оградками, заросло ромашкой и куриной слепотой. Егор побродил между холмиками, рассматривая полустертые временем и непогодой надписи на памятниках, но могилу Пеликана так и не нашел.
Дома, поглощая жареные маслята с луком и сметаною, он поймал себя на мысли, что история, частью прочитанная в старых тетрадях, частью услышанная от хозяйки, а частью просто додуманная, не перестает волновать его. Он несколько раз пытался вновь просматривать тетради, но дело почти не сдвинулось с мертвой точки. То, что оказалось возможным прочитать, он уже прочитал, а остальное все так же оставалось за семью замками.
Егор, как и полагается советскому ученому, был человеком пытливым и любознательным. Коли не удается без посторонней помощи понять записки Пеликана, может, стоит подойти с другого бока: разузнать поточнее, кто же такие эти розенкрейцеры?
Для этого нужно отправиться в город и поработать в библиотеках: в институтской, а если понадобится, и в областной публичной. Наверняка что‑нибудь да и отыщется.
– Нужно бы в город съездить, – робко намекнул он жене.
– Правильно, – к его удивлению, сейчас же согласилась та, – я и сама тебя думала попросить. Привезешь кое‑какие вещи, да и рацион не мешало бы разнообразить…
– Вы же питаетесь исключительно деревенской снедью?
– Конечно, еды хватает, но хотелось бы чего‑нибудь вкусненького, хороших конфет, например, а то в станционном ларьке только слипшиеся подушечки.
– Но мне нужно дня на два, на три?..
– Да ради бога. Сколько нужно, столько и пробудешь. А собственно, зачем ты едешь?
Егор уже рассказывал жене про обнаруженные на чердаке рукописи. Она не выказала к тетрадкам особого интереса, заметив, что лучше не совать нос в чужие дела, тем более столь темные. Теперь он несколько уклончиво заявил, что хотел бы поработать в библиотеке.
– Бумажки эти покоя не дают? – саркастически спросила жена. – Дело, конечно, твое, а вот я думаю, не стоит в них копаться.
Олегов пожал плечами и промолчал. Но от затеи своей не отступился. Утром он сел на первый же следовавший в Тихореченск поезд и поспел в институтскую библиотеку как раз к открытию.
Предметный указатель ничего не дал. Упоминания о розенкрейцерах в нем не попадались. Он взял Большую Советскую Энциклопедию, но и там не нашел ничего вразумительного. Дореволюционных справочных изданий в библиотеке не отыскалось. Собственно, они имелись, но заведующая, у которой хранился ключ от огромного шкафа с редкими изданиями, пребывала в отпуске. Егор, провозившись без толку часа полтора, решил, что нужно идти в «публичку». Он наскоро перехватил в институтском буфете пару пирожков с картошкой, стакан жиденького кофе и вышел на улицу.
Стояла тяжелая, изнуряющая жара. После прохладного читального зала она, казалось, давила еще сильнее. А почему‑то в деревне жара переносилась значительно легче.
Егор взглянул на часы: было около двенадцати, самое время снова нырнуть в прохладу библиотечных покоев. Он вскочил в троллейбус и за десять минут доехал до «публички».
– Брокгауз и Ефрон? – с некоторым удивлением переспросила старенькая библиотекарша. – А, собственно, зачем он вам?
– Я, видите ли, историк, – с легкой укоризной и в то же время вроде бы извиняясь, объяснил Олегов, – вот мой читательский билет.
– Конечно‑конечно, – засуетилась старушка, – просто я удивилась, сейчас так редко спрашивают…
Тома энциклопедического словаря действительно давно не касались человеческие руки, поскольку он был донельзя запылен. Статья о розенкрейцерах имелась, но мало что прояснила. «Мистический орден, – читал Олегов, – предположительно, основанный в пятнадцатом веке Христианом Розенкрейцем. Существование находится под вопросом… Более достоверные сведения, начиная с середины девятнадцатого века… Разновидность масонства…»
– Какие‑нибудь другие дореволюционные справочные издания у вас имеются? – поинтересовался он у библиотекарши.
– Есть еще словарь Гранат.
Но и в Гранате информация оказалась столь же скудной.
– А что вас, собственно, интересует? – осторожно поинтересовалась старушка.
– Понимаете, – со свойственным молодым ученым пылом стал объяснять Олегов, – я пишу диссертацию о средневековых рыцарских орденах (тут он немного приврал), а информации на этот счет чрезвычайно мало.
– О да, – сказала библиотекарша, – мистическая литература давно изъята. Еще до войны… Возможно, и есть какие‑то специальные хранилища, но мне они неизвестны. Конечно, в Москве в Румянцевке, то есть в Библиотеке имени Ленина, – поправилась она, – или в Исторической такие книги имеются, но, как мне кажется, туда нужен специальный допуск. Впрочем, ученому скорее всего разрешат… Но это в Москве, а у нас… – она развела руками. – Ничем помочь, молодой человек, не могу.
Олегов извинился и повернул было к выходу.
– Постойте, юноша! – окликнула его добрая старушка.
Олегов обернулся.
– Есть один товарищ, – неуверенно сказала библиотекарша, – или, вернее, госп… гражданин… Одним словом, специалист по подобной тематике. Года два назад пришел к нам в читальный зал и попросил сочинения госпожи Блаватской. Я несколько удивилась. Неужели, говорю, не знаете, что у нас в стране Блаватскую не издают уже лет сорок?
– А кто такая эта Блаватская? – поинтересовался Егор, выказывая типичное для советского историка невежество.
– Как, вы – ученый, и не знаете, кто такая Блаватская?!
– К своему стыду.
– В начале века молодежь очень увлекалась ее сочинениями. Оккультизм, мистика, какие‑то страшные тайны… Тоннели под миром… Словом, не наша, не советская тематика, – спохватилась библиотекарша. – Так вот, посетитель, который интересовался сочинениями Елены Петровны, оказался довольно словоохотливым. Он рассказал, что долгое время жил за границей, в Харбине, приехал в СССР не так давно, хотя теперь советский подданный. Теософией увлекается с юношеских лет, неплохо знает предмет, ну и так далее…
Он стал приходить сюда весьма часто, и, признаюсь, общаться с ним довольно интересно. Чувствуется происхождение и воспитание. Хотя, возможно, кому‑то он покажется старорежимным. Осколком империи, так сказать. Есть в нем некая чопорность… Даже удивительно. Конечно, не пережил человек ни тридцать седьмого, ни войны, да и после войны было несладко… Однако, это я к слову… Так вот этот человек, как я думаю, мог бы посодействовать в ваших изысканиях. Знания по этой теме у него энциклопедические.
– Но удобно ли к нему обратиться? – в сомнении спросил Егор.
– Вполне, как мне кажется. Тем более, что он сам намекал.
– То есть?
– Для него, как я поняла, оккультизм – увлечение жизни. А здесь, в Тихореченске, и потолковать‑то на эту тему не с кем. Очень он сетовал на это обстоятельство. В нашем государстве, смею заметить, мистика, оккультизм, теософия отнюдь не поощряются. Но коли с научными целями, как, например, у вас, то почему бы и не полюбопытствовать. Вот он и говорит: «Если кто, мол, будет спрашивать литературу по этой теме, можете направлять его ко мне, если, конечно, сочтете, что человек приличный и воспитанный, а не какой‑нибудь мальчишка‑шалопай». Приходят, случается, и такие. Звать этого человека Коломенцев Игорь Степанович. Живет он на улице Пятого года. Сейчас я вам дам точные координаты. – Библиотекарша удалилась и через минуту вынесла листок бумаги, на котором каллиграфическим почерком были выведены имя и адрес.
– Спасибо, не знаю, как вас и благодарить, – расцвел Олегов, и его очочки даже запотели от умиления.
Библиотекарша махнула пухлой ручкой, которую Егор неожиданно для себя подхватил и поцеловал.
Через пять минут, восхищаясь в душе собственной галантностью по отношению к внимательной библиотекарше, Олегов, насвистывая, вышел через массивные двери и остановился на величественном крыльце. Он еще раз взглянул на листок. Улица Пятого года находилась совсем недалеко от его квартиры. Теперь он отправится домой, а вечерком можно зайти к этому Коломенцеву, авось чего и вытянет. Возможно, в другой ситуации он вряд ли пошел бы к неизвестному человеку, но коли тот сам желает познакомиться, почему бы и нет.
Дома оказалось тихо и пустынно. Олегов привык, что рядом постоянно находились дети, и потому некое тоскливое чувство кольнуло душу. «Может, плюнуть на всю эту галиматью и вернуться на дачу?» Он задумался, сидя на краю наполняющейся водой ванны. Вернуться и забыть, а дневник уничтожить? Так и не придя к конкретному решению, пытливый ученый залез в горячую воду и блаженно вытянулся. Конечно, деревенская баня имеет свои преимущества, усмехнулся Егор, вспомнив, как они с женой нахлестывали друг друга березовыми вениками, но и ванна тоже не так уж плоха. Он разомлел и чуть не заснул. Потом вылез, не одеваясь, прошлепал по пыльному полу, растворил все окна, пообедал купленной по дороге снедью и лег спать.
Пробудился он под вечер. Окна квартиры выходили на запад, и комнату наполнял ярчайший солнечный свет. Олегов вскочил с постели, потянулся и неожиданно для себя рассмеялся. Душу охватило чувство, которое с некоторой натяжкой можно было бы назвать счастьем.
Безмятежность, благодушие, одним словом, отпуск, каникулы. Сейчас он сходит в магазин, наберет продуктов, чего‑нибудь вкусненького, потом вернется, соберет нужные вещи, захватит несколько книг и отправится на вокзал, сядет в поезд, доедет до Забудкина и снова окунется в ленивую негу дачного существования.
«Постой, – вдруг вспомнил Егор, – а визит к неведомому Коломенцеву?» Стоит ли? Время ведь терпит. Можно сходить через неделю, через месяц… А можно и вообще никуда не ходить, а бумажки, найденные на чердаке, сжечь.
Однако желание поставить точку в этом странном деле оказалось сильнее. Ругая себя за малодушие и бесхарактерность, Олегов наскоро умылся, оделся, начесал жидкие волосики на солидную плешь и отправился на поиски специалиста по оккультизму.
Судя по всему, за массивной дверью, перед которой остановился наш герой, скрывалась огромная коммунальная квартира. В висевшем списке жильцов было не меньше девяти фамилий. «Коломенцеву – 6», – нашел он нужное. Методично нажал на кнопку требуемое количество раз.
Долго никто не открывал, наконец щелкнул замок и на пороге предстал высокий седовласый мужчина лет шестидесяти.

– Что вам угодно? – с нездешней учтивостью поинтересовался он.
– Мне бы товарища Коломенцева, – с некоторой робостью произнес ученый.
– Он перед вами.
– Я, видите ли, сегодня был в библиотеке, и библиотекарь, – тут он запнулся, вспомнив, что даже не узнал имени доброй старушки, – да, библиотекарь, пожилая такая женщина… – он снова остановился, не соображая, как быстро и ясно сформулировать, зачем пришел.
– Проходите, пожалуйста, – не дожидаясь конца объяснений, пригласил седовласый. – Тут у нас, конечно, несколько захламлено, – он кивнул на разномастные корыта и велосипеды, стоявшие на полу и висевшие по стенам. – Не обращайте внимания, пожалуйте в мои, так сказать, апартаменты. – Слово «апартаменты» произнесено было несколько иронично, но в то же время с большим достоинством.
Егор несмело двинулся за мужчиной по каким‑то полутемным коридорам, то и дело натыкаясь на острые предметы.
Наконец седовласый толкнул дверь, и Олегов очутился в довольно просторной комнате, обставленной причудливо, хотя и с несомненным вкусом.
С первого взгляда больше всего Егора поразила огромная кровать, причем под балдахином. Подобные сооружения Егор до сих пор видел только в кино. Он, полуоткрыв рот, рассматривал лежбище, совершенно неожиданное в советской квартире. Однако чего не увидишь в коммуналке.
– Вы присаживайтесь. – Хозяин кивнул на массивное, с парчовой обивкой кресло. И хотя парча оказалась довольно потертой, а кое‑где просто разошлась, кресло тоже произвело на историка сильное впечатление.
– Так с какой целью вы ко мне пожаловали? – поинтересовался седовласый, стоя возле кресла и с высоты своего роста взирая на усеянную мельчайшими капельками пота лысину Олегова.
– Понимаете, – медленно подбирая слова, начал Егор, – я – историк, аспирант нашего педагогического института. И вот сегодня пошел в публичную библиотеку, чтобы раздобыть некоторые сведения, необходимые мне именно как историку. К сожалению, нужной литературы не оказалось. Библиотекарша, очень любезная старушка, дала мне ваш адрес и сказала, что вы можете помочь.
– Раздобыть некоторые сведения… – повторил вслед за гостем Коломенцев. – А какие именно?
– Я, понимаете ли, интересуюсь розенкрейцерами.
– Кем?! – воскликнул хозяин с величайшим изумлением.
– Розенкрейцерами, – упавшим голосом сказал Егор, которому вдруг показалось, что его сейчас вышвырнут за дверь.
– Розенкрейцерами?! – с тем же изумлением переспросил Коломенцев. – Но этого просто не может быть!

– Может, – удрученно сказал Олегов и поднялся. – Прошу прощения, что побеспокоил вас.
– Да куда же вы? За все время моего пребывания в Тихореченске вы единственный человек, который обращается ко мне с подобным вопросом. Но скажите, зачем это вам? – произнося эту тираду, Коломенцев взял Егора за плечи и мягко, но настойчиво усадил его в парчовое кресло.
Олегов уселся на самый краешек и растерянно думал, как бы попонятнее объяснить свой интерес.
– Видите ли… я, так сказать… диссертацию… пыта… пытаюсь писать…
– Научный труд?!
– Ну да.
– Тогда вы попали по адресу. Чаю, непременно чаю, без чаю никак нельзя, – всплеснул руками седовласый хозяин и куда‑то убежал. Егор осмотрелся. Кроме чудовищной кровати и такого же кресла, в комнате имелся громадный письменный стол, заваленный бумагами и книгами, а одну стену полностью занимал книжный стеллаж. Олегов попытался прочитать названия на корешках, но тяжелые плотные портьеры создавали в комнате полумрак, и буквы были почти не видны; встать и подойти поближе Егор не решился. Однако большинство книг имело явно старинный вид.
Вернулся хозяин. В руках он нес чайник.
– Сейчас, сейчас… – пробормотал он, достал из ранее не замеченного Егором небольшого секретера два подстаканника, заварочный чайничек, ложки, сахарницу. – К сожалению, не ждал вашего визита, а то бы сбегал за пирожными, но вот есть баранки… Свежайшие, – словно оправдываясь, проговорил он.
– Ну что вы?! – и вовсе смутился Олегов.
– Сидите, сидите, я все сделаю сам. Итак, давайте знакомиться, – весело сказал он, подавая Егору блюдце с подстаканником.
– Олегов… Егор Александрович, – запоздало представился наш герой. – Можно просто Егор. Преподаю в педагогическом…
– Игорь Степанович Коломенцев, – в свою очередь представился хозяин и церемонно поклонился: – Мукомол.
– Кто? – не понял Егор.
– Тружусь инженером‑мукомолом на Тихореченском мелькомбинате. Значит, вас, Егор Александрович, послала ко мне милейшая Марта Львовна?
Олегов кивнул, поняв, что речь идет о библиотекарше.
– Замечательно. Наконец‑то у меня появилась возможность блеснуть эрудицией. И все‑таки, что за труд вы пишете?
Олегов замялся.
– Ладно‑ладно, не буду вас попусту допрашивать. Про розенкрейцеров я могу рассказывать очень долго, но вот есть ли у вас время?
Егор сказал, что времени у него достаточно.
– Тогда начнем. Скажите, слыхали ли вы о тамплиерах?
– Рыцари храма, – неуверенно произнес Олегов, – средневековый рыцарский орден… В романе Вальтера Скотта «Айвенго» действует храмовник…
– Верно, верно.
– Помнится, у них еще был конфликт с каким‑то французским королем…
– С Филиппом Красивым, – подсказал Коломенцев. – Кое‑что вы действительно знаете. Тогда я продолжу.
В 1307 году все члены ордена во Франции были арестованы, имущество их конфисковано. Против тамплиеров было выдвинуто обвинение в ереси и поклонении дьяволу. Корни гонений, конечно, в другом: храмовники достигли такого могущества, что составили конкуренцию королевской власти, к тому же они считались неимоверно богатыми, а казна Филиппа Красивого была пуста. Короче говоря, запылали костры. Десятки тамплиеров вместе с Великом Магистром Жаком де Молэ были сожжены.
Но король так и не завладел сокровищами тамплиеров, они таинственно исчезли. Как говорят, их ищут до сих пор. Однако не в сокровищах дело. По существующей легенде, части французских тамплиеров удалось спастись от костра и бежать в Шотландию, где якобы они учредили новую ипостась ордена, от которой потом пошли масоны. К слову, в некоторых странах, например в Португалии, тамплиеры продолжали существовать вполне легально и не подвергались особым репрессиям, только сменили свое название. Так, к примеру, там существовали рыцарские ордена Калатрава и рыцари Креста, то же произошло и в Испании. Пример – орден Монтесской Богоматери. У тамплиеров было достаточно золота, чтобы оказать давление на испанского короля. У них вообще имелись неограниченные средства, которые, как я уже говорил, так и не были найдены.
– А в чем, собственно, обвиняли этих самых тамплиеров? – поинтересовался Егор.
– О! Обвинения были ужасны. Поклонение Сатане, которого они именовали Бафомет. Сей странный идол изображался в виде козла, а голова его имела два человеческих лица – мужское и женское. Двуполое существо, одним словом. Потом их обрядность… Якобы во время приема в члены ордена новопосвященный должен был целовать в зад остальных членов ордена, а те целовали его. Говорили, что среди тамплиеров процветал гомосексуализм, другими словами – содомский грех. Во время мессы капелланы тамплиеров не совершали причастия, плевали на распятия. Каково?!
– Да уж, – подтвердил всю чудовищность обвинений Олегов.
– Правда, точных подтверждений этому не существует. Показания подследственных на процессе были добыты при помощи ужасающих пыток, а позже большинство из рыцарей отказались от них. Орден, казалось, был разгромлен, во всяком случае, видимая часть айсберга, но легенды и домыслы о нем прошли сквозь века. Говорили, например, что в самом Париже тамплиеры переместились в подземелья и оттуда продолжают править миром. Вы, конечно, слышали о парижских катакомбах. Некоторые находки в них подтверждают это предположение.
– Но при чем тут розенкрейцеры? – перебил Коломенцева Егор.
– Терпение, мой друг. В самом начале семнадцатого века, в эпоху правления Людовика Тринадцатого, именно в Париже впервые появились розенкрейцеры. «Появились», возможно, не вполне подходящее слово. Никто их не видел, но город наполнился невероятными слухами. Толковали, что вскорости в мире начнутся невиданные изменения, с коей целью из таинственных подземелий в мир будто бы вышли тридцать шесть невидимых. Эти‑де невидимые и несут свое в массы.
– Бред какой‑то, – прокомментировал озадаченный Егор.
– Погодите с выводами. Распространились два манифеста розенкрейцеров. Один назывался «Весть о Братстве, или Публикации общества розенкрейцеров», второй – «Исповедь братства». В них в столь же туманной форме толковалось о переустройстве человечества – ни больше ни меньше! Все рассказывали о розенкрейцерах, но никто их не видел. Сразу же пошли слухи: мол, розенкрейцеры – это те же тамплиеры, скрывавшиеся до времени в подземельях, а нынче появившиеся в подлунном мире.
В 1616 году теолог из германского города Тюбингена, что находится в герцогстве Вюртемберг, опубликовал книгу «Химическая свадьба Христиана Розенкрейца». Звали этого человека Иоганн Валентин Андреаэ.
– Повторите, пожалуйста, как называлась книга? – удивленно спросил Егор.
– «Химическая свадьба Христиана Розенкрейца». Христиан Розенкрейц считается основателем ордена. Он жил в XIV–XV веках и прожил якобы без малого сто шесть лет. Сей достойный муж перенес множество невзгод, но в конце концов обрел нечеловеческие качества, точнее говоря, на него снизошло просветление. В книге в той же туманной форме пересказывались многочисленные слухи и толки о розенкрейцерах. Нужно отметить, что розенкрейцеры разработали целую систему символов, своего рода тайный код, и непосвященному понять его просто невозможно.
«Точно, – подумал про себя Егор, – поэтому я и не смог разобраться в написанном в тетрадках, а книга, которую я нашел в сундучке, называлась именно «Химическая свадьба…» Я еще удивился странному названию».
– А у вас имеется книга этого самого Иоганна Валентина? – спросил он у хозяина.
– К сожалению, нет. Когда‑то была, но потом… – он не договорил. – Библиографическая редкость, хотя переиздавалась неоднократно. И что интересно, позже Иоганн Валентин Андреаэ заявил, что книга – всего лишь шутка, мистификация… Вот так‑то!
– Так что же, никаких розенкрейцеров не существовало?
– Я повторяю, никто их не видел. Но считалось, будто они могли перемещаться в пространстве с невиданной скоростью, владели секретом превращения металлов, знали все тайны растительного царства…
Кто‑то верил, кто‑то не верил, но шуму они наделали немало. Появились многочисленные памфлеты и, как сказали бы сегодня, публикации, связанные с домыслами о розенкрейцерах. Сам кардинал Ришелье занимался этим вопросом. В полемику вступил Томазо Кампанелла, автор «Города Солнца». Он утверждал: россказни о розенкрейцерах бред и разврат, призванный совращать чистые умы. Даже великий Декарт пытался докопаться до истины. Он отправился в Германию, откуда, по слухам, произрастало розенкрейцерово древо. В результате его самого объявили розенкрейцером.
«Однако, – подумал Олег, – в этой истории действительно замешаны значительные имена».
– Иоганн Валентин Андреаэ на смертном одре продолжает клясться, что все выдумал. Ему никто не верит… И тут вдруг толки начинают стихать, а после 1625 года вообще прекращаются.
– Тема исчерпала себя, – заметил Олегов.
– Или ее исчерпали в принудительном порядке. Возможно, кто‑то именно этого и добивался: сначала внести в общество смятение, а когда цель будет достигнута, прекратить брожение умов.
– Но какая цель?
Коломенцев развел руками:
– Кто знает.
– Весьма интересно, – сказал Егор. – Ну а потом? Розенкрейцеры так и не появились?
– Почему же, появились. И вполне реально существуют по сей день.
– Неужели?!
– Во многих странах мира. В 1865 году основано «Розенкрейцерское общество» в Англии. В 1891 году – в США. Знаменитый французский теософ и мистик Станислас де Гуайта основывает «Каббалистический орден розенкрейцеров»… Ну и так далее. Практически в любой капиталистической стране существуют подобные организации.
– Так это масоны?
– Нечто вроде этих, только в отличие от масонов розенкрейцеры уделяют больше внимания мистике и оккультизму. В Советском Союзе, конечно, ничего подобного не имеется. Последних масонов, насколько я знаю, пересажали и расстреляли в тридцатых годах. Хотя, конечно, до революции подобные структуры имели широкое распространение и пронизывали все тогдашнее общество по вертикали. Масоны имелись не только в Москве и Петербурге, но и в каком‑нибудь заштатном Козельске. И не одни лишь масоны, но и настоящие оккультисты. Чего стоит, например, Елена Петровна Блаватская с ее «Теософским обществом»… Всемирную, знаете ли, известность получила. А ее книга «Изида без покрывал» была переведена на основные европейские языки. Вот, наверное, и все. Чай‑то совсем остыл, а вы даже не притронулись.
– Слишком захватывающий рассказ, – польстил хозяину Олегов.
– Надеюсь, что потрафил вашему любопытству, – улыбнулся Коломенцев. – А теперь позвольте полюбопытствовать и мне. Судя по вашей реакции, я смог догадаться, что все рассказанное мной вы слышите в первый раз.
– Именно так, – не стал отрицать Егор.
– Тогда мне вовсе непонятно. Ведь вы – как отрекомендовались – историк?
– Да.
– А в моем рассказе почти нет неизвестных фактов. Все общеизвестно. В СССР литература на эту тему не слишком доступна, но при желании, тем более профессионалу ее всегда можно отыскать.
– Я никогда раньше этим не интересовался.
– А почему же заинтересовались сейчас?
– Видите ли… – Егор запнулся и задумался.
Хозяин дипломатично молчал.
«Рассказать или нет? – лихорадочно соображал Олегов. – Человек действительно разбирается в вопросе… Может помочь. В чем, собственно, помочь? А может, ему самому будет интересно? Или все‑таки не стоит? Что‑то не туда он лезет. Для диссертации вся эта средневековая «хиромантия» вряд ли пригодится… Ладно, расскажу».
– Если не желаете делиться, то и ни к чему, – мягко сказал Коломенцев.
– Нет, почему же. Тут никакой тайны нет. Действительно, это не моя сфера. Я, видите ли, занимаюсь советским периодом истории нашего государства. Но недавно вот отправился на дачу… – довольно неожиданно закончил он.
– Очень за вас рад, – удивленно поднял брови хозяин.
– И там обнаружил некие странные документы, записки. Совершенно случайно, учтите. Это старые рукописи на немецком языке. Большую часть я просто не понял, хотя языком владею, а из того, в чем разобрался, уяснил: записки или дневник велись неким розенкрейцером, не то чехом, не то немцем, попавшим в нашу страну во время войны или чуть раньше. Он привез с собой детей, на которых, если я правильно понял, возлагались некие надежды именно мистического характера.
Хозяин слушал Олегова со все возрастающим любопытством. Это было заметно по блеску его глаз, сосредоточенному лицу. Он подался вперед, к своему гостю, словно боясь пропустить хоть слово.
– Так вот, – продолжил Егор, – другой на моем бы месте выбросил эти тетрадки, а я из профессионального интереса и отчасти от нечего делать давай их штудировать. Словом, заинтересовался, да так, что плюнул на дачную жизнь и подался в библиотеку, а потом к вам…
Коломенцев качнул головой, словно не веря услышанному.
– А где эти бумаги? – спросил он.
– Естественно, я их с собой не взял, оставил на даче. Там, в сундучке… Они в сундучке хранились, на чердаке дома, где я живу. Так вот, там еще была та книга… «Химическая свадьба…»
– Неужели?!
– Приезжайте, убедитесь, – шутливо предложил Егор.
– Да я хоть сейчас, – к его удивлению живо отреагировал Коломенцев. – Если это, конечно, удобно.
«Однако! – поразился Олегов. – Неужели ему так интересно? Отдать бумаги, что ли? И с плеч долой».
– Вы извините мою настойчивость, но все вами рассказанное необычно. Следы розенкрейцеров здесь? Невероятно. А как звали автора записок?
– Иван Иванович Пеликан.
– Пеликан!
– Это хозяйка мне сказала. Настоящего имени, говорит, не помню, а звали мы его Иваном Ивановичем.
– И что с ним стало?
– Умер. Попал под поезд.
– Так‑так. Значит, вы не возражаете, если я поеду с вами и взгляну на записки?
– Да ради бога. Сегодня, наверное, уже поздно, давайте завтра с утра. Только ведь среда – будний день. Вам не на работу?
– Не волнуйтесь, я договорюсь. Прямо сейчас договорюсь, – со странной горячностью произнес Коломенцев.
– Тогда до завтра. Встречаемся в половине восьмого на вокзале у центрального входа.
И несколько удивленный Олегов покинул обиталище необычного человека.
Ранним утром следующего дня Олегов, нагруженный кульками и свертками, беспокойно топтался на заплеванных ступеньках входа в вокзал, то и дело поглядывая на часы. Поезд отходил без пятнадцати восемь, а Коломенцева все еще не наблюдалось.
«Дурак, взял и на него билет, – клял себя Егор, – теперь бежать в кассу, сдавать… Еще, чего доброго, опоздаю. Наверное, не придет, не сумел договориться или передумал».
Но ровно в половине восьмого Коломенцев появился.
«Пунктуален» – отметил Олегов.
– Вы, я вижу, волновались? – извиняющимся тоном поинтересовался Коломенцев.
– Нисколько, – уверил его Олегов, – хотя определенные сомнения имелись. Я даже билет вам купил.
– Отлично. Тогда вперед. Позвольте помочь, взять часть вашей поклажи, вы нагружены, извиняюсь, как верблюд.
– Семья… – невнятно объяснил Олегов. – А с работой договорились?
– Все в порядке. День свободен.
Егор оглядел своего нового знакомого. Тот был облачен в легкий парусиновый костюм белого цвета, такие же парусиновые туфли, ворот вышитой украинской рубашки расстегнут, а голову венчала соломенная шляпа.
– Да вы прямо дачник.
– Отправляясь в экспедицию, нужно одеваться соответствующим образом, – вполне серьезно сообщил Коломенцев, и Егор внутренне усмехнулся: «Да он педант».
Они уселись на жесткие плацкартные места, паровоз дал гудок, и поезд тронулся. В вагоне, как и прежде, было почти пусто. К своему удивлению, среди немногочисленных пассажиров Олегов опознал прошлого попутчика – старичка с удочками. Тот вежливо приподнял кепку, показывая, что тоже заметил Егора, но остался на своем месте, чему историк даже обрадовался.
– Ваш знакомый? – поинтересовался Коломенцев.
– Разговорились в прошлую поездку, – объяснил Егор. – Несколько утомителен.
Коломенцев понимающе кивнул головой.
– Наверное, много говорит. Стариковская словоохотливость. Иной раз хочется поделиться с кем‑нибудь опытом, потолковать о своей жизни, расспросить о чужой. Вполне простительная слабость.
– Согласен с вами.
– Я вот тоже хотел рассказать о себе, но…
– Что вы! Мне, напротив, очень интересно. Ваши знания просто‑таки интригуют.
– Ну, если вы не против. Я считаю необходимым, чтобы человек, с которым я собираюсь длительное время общаться, представлял, что я и кто я. На предмет возможных недоразумений.
Егор насторожился.
– Дело в том, – объяснил свои слова Коломенцев, – что я живу в СССР всего второй год. До этого обитал в Харбине, потом в Шанхае, позже перебрался в Сан‑Паулу, это в Бразилии. А теперь вот вернулся на родину. И нисколько об этом не жалею.
– Да уж. Кидало вас по миру.
– Это верно. Родился за два года до начала нового века, то есть в 1898 году. Родители мои из купеческого сословия. Отец, дед, прапрадед всю жизнь занимались мукомольным делом, и прадед, как я слышал, тоже был мельником. Словом, потомственные… Первогильдийные купцы. Мельницы, ссыпки, элеваторы… – все имелось. И меня, естественно, по этой же части пустить хотели. Только я, знаете ли, ни в какую. С четырнадцати лет в Гейдельберг рвался философию изучать… Родитель мой, царствие ему небесное, Степан Харитонович, поупирался, но отпустил. В Гейдельберг попасть оказалось невозможно – война. Я и махнул в Стокгольм. В армию меня не взяли, не стоит скрывать, не без отцовской помощи. Я, право, и не стремился. Учился себе в университете, радовался жизни, встречался с девушками. Правда, Швеция в этом смысле довольно консервативна. Стокгольм не Париж. В России все время что‑то происходило, какие‑то революции, перевороты… Новости узнавал из газет. Потом стали приходить письма, день ото дня все тревожнее. Наконец отец потребовал, чтобы я немедленно вернулся. Что ж! Отцовская воля – закон. Добирался до Нижнего (мы в Нижнем Новгороде, теперешнем Горьком, проживали) чуть не месяц. Тут белые, там красные, и везде шлепнуть без суда могут. Однако пронесло. Приехал домой. Отца к тому времени арестовали и, извиняюсь за выражение, поставили к стенке. Имущество экспроприировали. Они, конечно, могли уехать, но все меня дожидались. Ладно. В Нижнем советская власть твердо держалась. Мы (мать, две младших сестры, тетя с племянником) решили бежать. Зашили золото в верхнюю одежду, бриллианты в белье – и вперед. Не знаю, куда? А кругом!!! Такие страсти творились, что не приведи господь! Все смешалось. Добрались мы до Челябинска, там чехословаки, так вместе с ними по Великому сибирскому пути и продвигались. И при белых несладко приходилось, что ни станция – обыски, шмон. Золото искали. Нашли, конечно.
Он замолчал, видно, вспоминая. По лицу пробежала тень.
– Не поверите, бриллианты в задний проход прятали. Уж извините за такую откровенность. Долго рассказывать о наших приключениях. Тетя с племянником по дороге потерялись, отстали от поезда, так без следа и сгинули. Мать и средняя сестра умерли от тифа, а мы с младшей – Агашей – добрались до Харбина. Там у отца кое‑какая недвижимость имелась. Словом, выбрались.
«Не слишком ли он откровенен? – думал Олегов. – Рассказывает такие подробности. К большевикам сквозит, по меньшей мере, неприязнь».
Видно, Коломенцев прочел мысли попутчика.
– Излагаю, быть может, с излишней откровенностью, – с некоторым холодком в голосе заметил он. – Но что было, то было… Из песни слов не выкинешь. Так мне продолжать?
– Конечно‑конечно, – спохватился Егор, – очень интересно рассказываете. Точно роман… «Хождение по мукам».
Коломенцев холодно взглянул в лицо историка, но не заметив и намека на насмешку, сказал:
– Именно что хождение по мукам. Так вот. В Харбине дела пошли на поправку. Тут я и решил: какая уж там философия, нужно к делу прибиваться. Проще всего по отцовской дорожке пойти, азы я знаю. В Шанхае, в сеттельменте, коммерческий колледж имелся. Закончил и стал, как и предки, мукомолом. Так прошли двадцатые, тридцатые, сороковые. А потом пришли… китайские большевики. И все вновь пошло прахом. Сестра с мужем уехали в Штаты, я подался в Бразилию, но в конце концов решил вернуться на родину. Теперь работаю по специальности в Тихореченске, чему очень рад. Можете мне не верить, но о своем возвращении в Россию ничуть не жалею.
– И вы не были женаты?
– Как‑то не пришлось.
– А оккультизм? Откуда это увлечение?
– Вы знаете, всегда интересовался. Еще в Стокгольме. Швеция, как известно, родина Сведенборга – великого мистика и теософа. – Он помолчал, поглядывая на пейзаж за окном.
Олегов ждал, последует ли продолжение.
– А вы верите в Бога? – неожиданно спросил Коломенцев.
– Я?! – изумился Егор. – Нет, конечно! А потом я – кандидат в члены КПСС.
– Ах, даже так!
– А по‑другому и быть не может. На кафедре истории СССР беспартийных не держат.
– Ну конечно.
В голосе Коломенцева послышалась явная насмешка, и Олегову вдруг стало нестерпимо стыдно за свое поведение. Он внезапно осознал, какую глупость совершил, отправившись с визитом к этому непонятному человеку, скорее всего не разделяющему взгляды строителей коммунизма, а возможно, и скрытому врагу советской власти. До сих пор Егор не общался с подобными индивидуумами. Он даже не предполагал, что такие личности существуют. Коломенцев не критиковал, во всяком случае открыто, наш строй, но, когда рассказывал о своей жизни, дал понять, что не одобряет советских порядков. Опять же увлечение мистикой, а этот нелепый вопрос, верит ли он в Бога. Егор вспомнил совет жены не связываться с найденными бумагами. И почему, дурак, не послушался! А если дойдет до института? Хотя что, собственно, дойдет? Нашел старые записи? Ну и что? Мало ли какие находки делаются. Он отдаст бумаги Коломенцеву, и на этом все кончится. А если не кончится? Вдруг в бумагах заключена некая тайна? Не зря же они зашифрованы. А если та тайна представляет опасность для нашего государства? Как же поступить?
Коломенцев продолжал смотреть в окно.
– Вот сейчас вы пожалели о том, что познакомились со мной, – неожиданно сказал он, не отрывая взгляда от зеленой ленты лесозащитной полосы, заслонявшей обозрение. – Меня всегда интересовало, – заявил он ни к селу ни к городу, – почему вдоль дорог насаживают деревья. Не пытаются ли таким образом скрыть некие объекты от посторонних глаз?
– Ерунда! – резко сказал Егор. – Просто деревья используют для снегозадержания.
– Наверное, вы правы, – отозвался Коломенцев, – хотя одни и те же вещи одновременно служат разным целям.
Олегов снял очки и стал их нервно вертеть в руках.
– Пытливость ума иной раз причиняет неприятности, – назидательно заметил Коломенцев, и в тоне его прозвучала явная издевка. – Впрочем, я могу сойти на следующей станции и вернуться домой. О нашей встрече я никому не расскажу, можете мне поверить, а бумаги вы просто‑напросто сожгите.
– Я не понимаю… – судорожно сглотнув, начал Егор.
– А чего тут непонятного? Вы же испугались… Меня! Подумали, как бы чего не вышло. А?
– Ничего я не думал! – буркнул Олегов.
Больше не разговаривали, но Коломенцев не сошел на следующей станции, чего, откровенно говоря, Егор желал достаточно сильно. Они в молчании доехали до Забудкина, так же молча вышли на щебеночную насыпь и зашагали в ногу, словно два бойца. Бедняга Егор совершенно растерялся, он вовсе не знал, как себя вести в подобной ситуации, а гордый потомок нижегородских мукомолов на попятную не шел и голоса не подавал.
Наконец плечом к плечу домаршировали до егоровской дачи. Дети первыми увидели отца, когда он только подходил к дому. Не обращая внимания на незнакомого человека, они подскочили к Егору, почти вырвали из его рук сумки и, поминутно заглядывая в них, потащили в дом.
Во дворе жена варила на керосинке варенье. По случаю жаркой погоды и уединенности места она была облачена в весьма живописный халатик, застегнутый всего лишь на две пуговицы. Прелести были открыты для всеобщего обозрения.
Олегов считал, что жена у него красивая. И действительно, невысокая пухленькая Людмила с миловидным лицом и чуть раскосыми темными глазами нравилась мужчинам. Олегов, особенно в первые годы их совместной жизни, никак не мог понять, почему она вышла за него замуж. Однако задать этот вопрос он не решался, опасаясь услышать нечто в высшей степени обидное.
Коломенцев без всякого стеснения пялился на сверкающие на солнце ослепительно белые бедра Людмилы. Егор заметил это и даже побледнел от злости: вот гад, а еще воспитанием кичится.
Жена подняла глаза на вошедших, ойкнула и запахнула халат. Она вопросительно посмотрела на мужа.
– Товарищ Коломенцев, – со всей возможной для него холодностью отрекомендовал гостя Олегов, – приехал по делам совсем ненадолго.
– Игорь Степанович, – в свою очередь представился гость, галантно поцеловал ручку Людмиле, чем заставил ее покраснеть, потом достал из небольшого саквояжа две плитки шоколада и вручил их смущенным детям. Он так ловко и непринужденно расположил к себе семейство, что Олегов просто диву давался. Через пятнадцать минут во дворе царило невиданное веселье. Куда делся чопорный немолодой господин! Коломенцев шутил, смеялся сам и заражал смехом окружающих, вскоре даже Олегов чуть оттаял и стал улыбаться. Дети не отходили от веселого дяди Игоря, а он показывал им какие‑то фокусы, рассказывал старшему сыну, как сделать настоящий индейский лук – одним словом, вел себя так, словно был знаком с семейством Олеговых вечность.
Наконец, когда все немного успокоились, Егор решил довести дело до конца. Он притащил из дома сундучок, достал из него тетради, книги и вручил все это Коломенцеву. Тот с видимым почтением перелистал пухлые тома, мельком заглянул в тетрадки и вопросительно посмотрел на Егора.
– Можете забрать себе, – сказал тот.
– Я вам все верну.
Егор промолчал.
«Можешь и не возвращать», – подумал он. Коломенцев бережно уложил книги и тетради в свой саквояж.
– Ну, орлы, – сказал, обращаясь к детям, – и вы, мадам, – повернулся он к Людмиле, – я отбываю. Рад бы веселиться и резвиться с вами дальше, но ждут дела. Ах, как жаль покидать столь чудное обиталище!
– Оставайтесь! – закричали наперебой дети.
– До поезда еще два часа, – заметила жена, – пообедайте с нами.
Олегов вновь почувствовал укол ревности.
И ведь уговорили! Скоро все сидели за обеденным столом и уплетали жареные грибы с картошкой и пирожки с луком и яйцами.
И тут Коломенцев во всей красе продемонстрировал светское воспитание. Вначале он рассказал, какую огромную клубнику выращивают в Бразилии, мельком упомянул про амазонские джунгли, где ему якобы случалось бывать, вспомнил про белые ночи на фьордах в Швеции. При этом он перешел на вкрадчивый шепот, рассказывая о купаниях в молочной мгле. Слушая его, Людмила разрумянилась, глазки ее блестели, словно от выпитого вина. Она засыпала нового знакомого вопросами. Егор индифферентно молчал, желая только одного: чтобы этот престарелый фат побыстрей убрался восвояси.
Наконец гость взглянул на часы, поднялся и стал сердечно прощаться.
Олегов вспомнил про найденные в сундучке квитанции почтовых отправлений с адресом. «Отдам‑ка ему», – подумал он, сходил в дом и вернулся с маленьким бумажным сверточком.
– Вам, – протянул он квитанции Коломенцеву.
– Что это?
– Квитанции почтовых переводов. Нашел среди бумаг. Автор записок, видимо, посылал кому‑то небольшие суммы. Возможно, ваше любопытство пойдет дальше прочтения тетрадей.
– Весьма благодарен и за это тоже. Надеюсь, мы еще увидимся?
Олегов кисло сказал, что вполне вероятно.
– Приезжайте! – в один голос подхватили жена и дети.
– Очень возможно, – пообещал Коломенцев.
Сопровождаемый Егором, гость двинулся к выходу.
– Надеюсь, вы на меня не очень обиделись? – вполголоса поинтересовался он.
– Да вроде бы не за что, – попытался отшутиться Олегов.
– Притворяться вы не умеете. И все же прошу прощения. Однако хочу заметить. У каждого человека есть право на собственное мнение. Я немолод, достаточно повидал, и, позвольте вас уверить, значительно лучше, если удается сразу составить мнение о человеке. Звучит, конечно, банально, однако соответствует сути. А что касается тетрадей, вы даже не представляете, насколько они интересны для знатока. Для меня то есть. Еще раз прошу извинить. – И он протянул Егору руку.
Тот, хоть и без особого жара, охотно пожал ее, надеясь, что больше они не увидятся. На том и распрощались.
– Какой приятный человек, – заметила жена сразу после ухода гостя. – Где, интересно, ты с ним познакомился?
Олегов от нечего делать стал рассказывать об обстоятельствах своего знакомства с Коломенцевым, потом вкратце пересказал услышанное в поезде.
– Сразу видно: не наш Ванька! – прокомментировала Людмила.
– Он мне не понравился, – высказал свое мнение Егор. – Чопорный, манерный… И, кажется, лицемерный.
– Не знаю, не знаю… – насмешливо протянула жена. – По‑моему, напраслину возводишь на человека. Привыкли вы там, на своем историческом факультете, на каждого штампы ставить. Вполне приличный дядька. Жаль, что не молод.
– Что это значит?! – вскинулся Егор.
– Да ничего особенного, – спокойно ответила Людмила и вернулась к варке варенья, а вконец расстроенный Егор некоторое время слонялся по двору, а потом завалился спать.

ГЛАВА 4

Почти в самом центре Москвы, среди путаниц улочек и переулков стоял не очень большой двухэтажный, в псевдоклассическом стиле, дом с четырьмя колоннами. Скорее всего некогда в доме обитала дворянская фамилия, так сказать, «средней руки».
В конце 50‑х подобных строений в Москве имелось значительно больше, чем сейчас. Реконструкция столицы еще в полной мере не коснулась их. Возле входа в здание на стене висела скромная табличка «Лаборатория по исследованию ассоциативных реакций». Особнячок стоял в глубине двора, заслоненный от улицы солидным серым пятиэтажным зданием, построенным скорее всего в конце 30‑х годов и напоминающим увеличенный в сотни раз строительный шлакоблок. Вокруг псевдоклассического домика располагались остатки не то парка, не то сада: громадные липы и буйно разросшиеся кусты сирени. Несколько одичавших яблонь дополняли картину. Если бы, скажем, любопытствующий прохожий вдруг остановился перед домиком с колоннами, заинтересовавшись непонятным названием учреждения, и заглянул бы внутрь, то он в лучшем случае был бы остановлен немногословным вахтером и вежливо выпровожен вон. Но случайных прохожих здесь отродясь не бывало.
На втором этаже располагался кабинет руководителя этой загадочной лаборатории – довольно просторное помещение, обставленное неброско, но солидно.
Длинный стол в виде буквы «Т» предполагал проведение совещаний; два основательных кожаных кресла перед низким темного дуба столиком с хрустальной пепельницей посередине намекали на происходящие здесь время от времени задушевные беседы, а поистине огромный кожаный диван, на котором имелась пара подушек‑думок, заставлял заподозрить, что время от времени хозяин кабинета ночует на работе.
На стенах кабинета имелись три портрета весьма известных личностей. Прямо над стулом хозяина кабинета висел Никита Сергеевич Хрущев. По правую и по левую руку от руководителя партии и правительства располагались портреты Феликса Эдмундовича Дзержинского и Ивана Петровича Павлова. Лица обоих были украшены усами и бородами, только у Железного Феликса бородка была клинышком, а у великого физиолога – лопатой. Рыцарь революции имел взгляд суровый и пронизывающий, но и Нобелевский лауреат не тушевался, взирал на своего визави достаточно твердо и даже как бы сердито.
В кабинете в кожаных креслах двое – сам заведующий лабораторией и молодой человек лет тридцати пяти.
– Значит, так, Валерий Яковлевич, – сказал зав. лабораторией, – решил я дать вам одно заданьице.
Валерий Яковлевич выжидающе смотрел на начальника, показывая своим видом, что весь – внимание. Ему было не более двадцати пяти. Открытое курносое лицо усеяно веснушками, рыжеватые волосы коротко подстрижены, пухлые губы готовы вот‑вот улыбнуться. Молодой человек располагал к себе с первого взгляда.
– Придется тебе, Валера, поехать в Тихореченск, – переходя с официального на доверительный тон, сказал зав. лабораторией. – Открылись новые обстоятельства, связанные с этим городом. Именно по нашему профилю. Довольно интересная история. – Он похлопал по лежащей на столике картонной папке. – Не так давно к нам поступил материал от чешских товарищей. Собственно говоря, это совсем небольшой документ – рапорт, предназначенный для одного гитлеровца – оберштурмбаннфюрера СС Отто Рана. В папке – перевод.
Зав. лабораторией замолчал, заглянул в папку, некоторое время изучал машинописный текст.
– Так вот, – продолжил он, – содержание документа довольно туманно. Видимо, тот, кто писал донесение, и тот, кому оно предназначалось, хорошо знали, о чем идет речь, и поэтому не детализировали.
Кстати, оригинал написан от руки. Да! В тексте говорится, что операция проходит согласно плану. Близнецы отправились в дальний путь. Сопровождает их Пеликан. Пункт назначения – город Тихореченск в России. На первый взгляд, речь идет о засылке очередных шпионов. Но не так все просто. Во‑первых, кто такой Отто Ран? Личность в общем‑то известная. Этот эсэсовец являлся специалистом по оккультизму. Как ты знаешь, нацисты весьма рьяно интересовались подобными вещами. Внутри самого СС существовала еще более тайная организация «Аненэрбе», в переводе – наследие предков, напоминавшая по своей структуре рыцарский орден. То же деление – оруженосцы, рыцари, сенешали… Клятвы на крови, руны, культ Вотана, ну и все такое.
Отто Ран занимался проблемой Грааля. Смешно даже – лагеря уничтожения и Грааль. Но для них, видимо, все это было вполне серьезно. Из текста ясно, что близнецы – дети, причем очень маленькие. Что это за миссия – неясно. Можно только понять: кроме упомянутого Пеликана в перевозке детей в Россию принимало участие еще несколько человек. И сам автор, он подписался – Аргонавт, тоже отправился в далекое путешествие вслед за близнецами.
Донесение, как видно, не попало по назначению. Дело в том, что Отто Ран погиб в конце 1939 года, а донесение датировано июлем того же года. Само же донесение было найдено в Праге при ремонтных работах в сейфе, находившемся в стене старого дома. Кто конкретно жил в этом доме, установить не удалось. Донесение, конечно, весьма туманно, но в тексте, кроме пункта назначения, имеется и вполне конкретный адресат, семейство Десантовых, проживающее в Тихореченске. Именно они и должны организовать встречу близнецов и сопровождающих. И еще. Как явствует из текста донесения, вся акция организована розенкрейцерами, а Пеликан носит довольно высокую степень посвящения, он – рыцарь, то есть принадлежит к руководству организации.
– Но ведь розенкрейцеры – это что‑то мифическое, – удивленно спросил Валера.
– Вполне реальные организации. Возродились в середине девятнадцатого века и сейчас существуют по всему миру. Суть не в этом. Ты представь! Идет война, вся Европа пылает, танки, пушки… Словом, кошмар! И вдруг неких детей везут через этот пылающий ад в глубину России. Для чего? Почему именно в Тихореченск? Теперь. К этому весьма странному делу причастны нацисты, причем не они его организуют, а, так сказать, лишь держат на контроле. Для чего? Теперь о семействе Десантовых. Кто это?
Резидентура нацистов? Какие‑то сектанты? Или вовсе случайные люди? И еще. Буквально на днях из Тихореченска поступило сообщение, что некий сотрудник истфака местного пединститута вдруг ни с того ни с сего заинтересовался розенкрейцерами. С чего бы это? Данные об этом гражданине тоже в папке. Дело мне представляется весьма интересным. А тебе и карты в руки. Занимайся, распутывай… Возьми папку, ознакомься с донесением. Поработай в библиотеке, подними фактуру по этим самым розенкрейцерам, загляни в архив, а потом выезжай в Тихореченск и проводи работу на месте. Все!
Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.
Прихватив картонную папку, рыжеволосый молодой человек покинул кабинет завлаба и перебрался в свой, значительно меньших размеров и гораздо скромнее обставленный. Собственно, это была крохотная клетушка с обшарпанным письменным столом и двумя казенного вида стульями. Однако спартанская обстановка ничуть не удручала рыжеволосого. Он настежь распахнул окно, за которым чуть слышно шелестела листва, достал из стола бутылку «Нарзана», откупорил ее, налил себе стакан, выпил, поморщился, потому что вода была теплой, и начал читать перевод донесения.

«Отто РАНУ 
Конфиденциально 
Господин оберштурмбаннфюрер! 
Согласно нашей с вами договоренности я посылаю очередное донесение, возможно последнее, во всяком случае из Праги. Операция по отправке близнецов в Россию началась. Пеликан и сопровождающие его люди повезли детей сначала во Львов, а потом дальше… 
Розенкрейцеры возлагают огромные надежды на реализацию Плана. Об этом говорит тот факт, что в акции участвуют лица достаточно высокой степени посвящения. Сам Пеликан – Рыцарь. Место назначения – город Тихореченск. Там их должны встретить и разместить. Фамилия людей, организующих встречи, Десантовы. 
Маршрут, пролегающий по России, тоже неизвестен. Скорее всего он не имеет четкой географической привязки. Через два дня я выезжаю следом. Постараюсь поддерживать с вами связь через германское посольство в Москве. В случае изменения ситуации перехожу на автономное функционирование. 
Аргонавт. 
5.08.1939».

Перечитав несколько раз текст, рыжеволосый налил в стакан остатки «Нарзана» и рассеянно смотрел, как со дна поднимаются пузырьки газа и лопаются на поверхности.
Фамилия рыжеволосого – Жданко. В лаборатории он трудился второй год и до сих пор удивлялся, в сколь необычном учреждении он работает. Биография у Валеры была самая простая. Родился в Москве. Второй, младший, ребенок в семье мелких служащих. Школу окончил с серебряной медалью, дальше биофак Московского университета, комсомольская работа на факультете, одновременно общественная нагрузка – участие в рейдах молодежных дружин, помогавших милиции наводить порядок на улицах Москвы. Борьба со стилягами, мелкими хулиганами, разного рода шпаной.
Одно время Валера настолько увлекся своей второй деятельностью, что даже подумывал: не перейти ли на юридический факультет? Однако эти мысли так и не воплотились в жизнь. В институте он вступил в партию и чуть было не женился. Потом попал по распределению в одну из московских школ. Он не просил оставить его в столице и был несколько удивлен тем, что его трудоустроили в городе. По его разумению, этот факт определило сотрудничество с органами.
Он по‑прежнему принимал активное участие в рейдах народной дружины и был на хорошем счету в знаменитом «полсотом» отделении милиции – переднем крае борьбы с различными тунеядцами, не приемлющими советский образ жизни.
К концу второго года работы в школе Валерий Жданко был вызван на Лубянку, где с ним провели беседу и предложили работу в лаборатории по исследованию ассоциативных реакций. Он не совсем понял, при чем тут КГБ, но, не раздумывая, согласился. Надо так надо!
Если бы раньше Валере кто‑то сказал, что в структуре Комитета государственной безопасности имеется подразделение, занимающееся парапсихическими исследованиями, он бы рассмеялся такому человеку в лицо. Но факт оставался фактом. Лаборатория исследовала именно эти, как писали в советской прессе, «лженаучные темы».
Первые два месяца Валера под присмотром неразговорчивой пожилой сотрудницы занимался составлением обзоров и заполнением формуляров. Знание английского языка очень при этом пригодилось. Валера просматривал иностранные издания, не столько научные, сколько бульварные, и выискивал в них информацию о разных феноменах. Он узнал, что существуют такие явления, как телепатия, телекинез, телепортация. Он открыл для себя наличие НЛО, на которых на Землю якобы прилетают всевозможные пришельцы с Марса, Ганимеда, альфы Центавра. Ладно бы только это. Тут хоть сколько‑нибудь пахнет наукой. А сообщения о полтергейсте? А случаи контактов с призраками? Первое время Валера открыто хихикал, читая подобную галиматью. Потом хихикать стал только мысленно, поскольку получил серьезное внушение. Под конец у него голова пошла кругом, и не столько от прочитанной информации, сколько от ощущения, что над ним просто издеваются, заставляя отвлекаться на разную чушь. Однако Валера понимал, что никто просто так, ради развлечения, не будет занимать молодого специалиста бессмысленной работой, а тем более платить за это зарплату. Значит, то, чем он занимается, для чего‑то нужно.
Поговорить было не с кем. Его начальница вообще казалась глухонемой и цедила несколько слов два раза в день. В крошечном лабораторном буфете почему‑то всегда бывало почти пусто, а те немногочисленные сотрудники, с которыми он сталкивался у библиотечных полок, только вежливо здоровались.
В первый раз он понял всю серьезность лаборатории, когда прошлым летом, войдя в вестибюль, увидел висящие на видном месте две большие фотографии, перевитые траурными лентами. На одной был изображен пожилой благообразный человек со старомодной бородкой – так называемой эспаньолкой, на другом – молодой парень с грубоватым, боксерского типа лицом.
– Чьи портреты висят внизу? – осторожно спросил он свою неразговорчивую начальницу.
Она посмотрела на Валеру и еле слышно вздохнула:
– Пожилой – профессор Струмс, а второй – его ассистент.
– И что же с ними случилось?
– Погибли на боевом посту, – совершенно серьезно заявила она.
– Их убили?
– Молодой человек! Если желаете получить более подробную информацию, обратитесь к руководству.
Но обращаться к руководству Валера, конечно, не стал.
Месяца через три библиотечно‑коллекторская деятельность Валеры неожиданно прекратилась. Ему стали доверять небольшие задания. В новые обязанности входила проверка всяческих слухов о паранормальных явлениях, якобы происходящих в Москве. Валера должен был побывать на месте происшествия, опросить свидетелей и запротоколировать их ответы; в заключение он делал краткое резюме.
До сей поры Валера даже не подозревал, сколько странных происшествий случается в столице. Так, например, на Стромынке в квартире одинокой старушки произошел типичный случай полтергейста, о котором Валера столько читал в западной прессе. К бабке в гости приехала из Мытищ внучка. И тут же начали происходить странные вещи. Заскрипела и сама собой начала двигаться мебель, а на кухне открывались краны газовой плиты и вспыхивало пламя. Перепуганная старушка, естественно, позвонила в Мосгаз, а уже газовщик сообщил, куда следует.
Вскоре Валера уяснил, что вся информация о подобных случаях поступает преимущественно из аварийных служб и милиции. Эти организации, как видно, имели строгое предписание докладывать обо всех аномальных явлениях, с которыми они сталкивались. Кстати, о старушке. Как только ребенка убрали из квартиры, обстановка сразу нормализовалась.
Подобных случаев происходило не то чтобы очень много, но и не мало.
Первое время Валера считал все эти россказни мистификацией, а неподдельный испуг очевидцев происшествия – хорошо сыгранным спектаклем. Однако он быстро понял, что советский человек в массе своей не склонен мистифицировать власти. Конечно, пару раз он сталкивался с розыгрышами, в основном подростков, но чаще приходилось иметь дело с вполне реальными происшествиями, вот только никак не поддающимися объяснению. Правда, если допустить существование сверхъестественных сил, тогда все становилось на свои места.
До сих пор Жданко не поручали выезды в другие города. Сегодняшний разговор с завлабом и намечающаяся командировка оставили в душе чувство удовлетворения: значит, его ценят, раз поручают все более ответственные задания. Растем помаленьку. И окрыленный Валера помчался в библиотеку, чтобы основательно подготовиться к будущей командировке.

ГЛАВА 5

Чем больше Валек Десантов размышлял над предложением Ушастого, тем явственнее склонялся к мысли, что идти на дело придется. Он, конечно, вовсе не боялся Ушастого, да тот и не угрожал, но оказалось задетым самолюбие. Валек действительно был обязан Ушастому, который в заключении несколько раз крепко помог ему. Валек не терпел неоплаченных долгов, воровская заповедь гласила: «Долг – дело святое. Умри, но отдай». Имелась и еще одна причина, о которой Валек старался не думать. Причина эта – скука. Его угнетало однообразие. Физически работа на заводе не особенно тяжелая. Вальку случалось заниматься значительно более изнуряющим трудом. Но он никак не мог свыкнуться с мыслью, что завод – на всю жизнь. Товарищи по бригаде, совсем молодые ребята, часто рассуждали, как будут жить, когда выйдут на пенсию. Из их разговоров выходило, что именно на пенсии и начинается настоящая жизнь. Возможно, разговоры эти велись не особенно серьезно, но когда совсем еще сопляк рассуждал о том, чем он будет заниматься лет через сорок, Вальку становилось тоскливо. В заключении тоже считаешь дни до окончания срока, но ведь там неволя.
Да и тут та же неволя, очень скоро рассудил он. Работаешь «на дядю», а что имеешь? Шиш, по сути дела. И со всех сторон внушают: ты – строитель коммунизма, скоро, мол, жить будем по‑другому, от каждого по способностям, каждому по потребностям. И, как ни странно, многие верят идиотским лозунгам. «Настанет день, – уверенно рассуждают они, – товаров и продуктов в магазинах станет – завались. Приходи и бери все, что душа пожелает. Причем совершенно бесплатно».
Те, кто постарше, недоверчиво улыбались, слушая рассуждения комсорга на сменно‑встречном собрании, но идея коммунистического рая притягивала своей нереальностью. Вот‑вот догоним и перегоним Америку, и уж тогда!..
Но Валек не собирался ждать и надеяться. Он хотел жить сейчас. Ушастый со своим предложением появился как нельзя кстати. Идея хапнуть куш у барыги, которого сам бог велел дербанить, оказалась весьма заманчивой.
Через пару дней после разговора в пивной Валек, как обычно, возвращался домой со смены. Неожиданно откуда‑то сбоку к нему подвалил Ушастый.
– Здорово, – сказал он.
– Привет.
– Ну как, надумал? – без обиняков перешел Ушастый к делу. Валек промолчал. – Не слышу базара.
– Ты, Михалыч, видать, вовсе умом тронулся, при всем народе подходишь и сразу про дело толковать начинаешь.
– Невтерпеж мне! – горячо заговорил Ушастый. – Только об этом и кумекаю. Уже и хату обсмотрел, подходы, уходы… Ты меня знаешь, я втемную на дело ни ногой. Давай возьмем флакон и потолкуем где‑нибудь в холодке.
В ближайшем магазине была куплена водка, закуска и, устроившись под кустом в каком‑то запущенном садике, друзья принялись обсуждать предстоящее дело.
– Значит, Валек, как я понял, ты в доле? – спросил Ушастый, раскупоривая бутылку.
– В натуре!
– Я не сомневался, – довольно проговорил Ушастый, прямо из горлышка отхлебнул водки, потом подцепил корявыми пальцами несколько килек, затолкал их в рот и смачно зачавкал. Валек налил себе в грязный захватанный стакан и тоже выпил.
– Не сомневался я в тебе, корешок ты мой ясный, – пропел Ушастый, – знал, что не скурвился. Ты когда на выходной идешь?
– Завтра последняя смена.
– Нормалек. Послезавтра, значит, в четверг, залепим хату.
– Днем?
– Ну! Ее только днем и брать. Этот хрен, кладовщик, живет вдвоем с женой, ни детей, ни родичей, только псы по двору бегают. Ух и злющие, черти. Он их, кладовщик то есть, сырым мясом кормит. Натащит с мясокомбината… Падла такая… Ага! Живет он в поселке, недалече от работы. Дом стоит на отшибе, забор высоченный, по верху «колючка» пущена, ворота железные. Баба его вместе с ним пашет, в обед они оба приходят домой… После двух снова уходят. Вот тут и наше время настает.
– Я что‑то не очень понимаю. Ты же сам говоришь, там собаки?
– Собак не будет.
– Темнишь, Михалыч?
– Отвечаю!
– Допустим. А ты знаешь, где деньги и золотишко лежат?
– Вот тут ты, Валек, в яблочко попал. Где «рыжье» и бабки, точно не скажу, хотя мне Рыба наколку дал… Нам, главное, в дом залезть, а там видно будет. Пустыми не уйдем. Значит, так. В четверг в двенадцать встречаемся в шалмане и добазаримся окончательно. И уже оттуда канаем на дело. Усек?
– Лады. Надеюсь, без мокрухи обойдемся?
– Ну, Валек. За кого ты меня держишь? Я – честный домушник, а не стопарь с прихватом. Все путем.
«Будем надеяться, – размышлял Валек, возвращаясь домой, – что Ушастый действительно все обдумал и рассчитал. Обычно он не врет. А не до конца все рассказал, так, очевидно, сглазить боится».
– Выпил, что ли? – спросила сестра, открывая дверь.
– Все нормально, Катя, чуть‑чуть, с товарищами по бригаде. Как говорится, с устатку.
Она странно на него посмотрела.
– Говоришь, с заводскими?
– Ну!
– А может, братец Валя снова в тюрьму захотел?
– Чего это ты мелешь? – опешил Валек.
– Да не мелю я, – спокойно ответила Катя, – я просто пытаюсь понять, почему тебе на воле не нравится? Там‑то чем лучше?
– Я не понимаю… С чего ты взяла? Или, может, я мешаю… место в квартире занимаю? Ну, выпил чуток, при чем тут тюрьма?!
– Как знаешь, – так же спокойно продолжила сестра, – только все может обернуться значительно хуже, чем ты можешь представить.
– Что обернуться?! О чем ты говоришь?!
Но Катя оборвала речь и ушла на кухню.
Валек какое‑то время стоял в прихожей, пытаясь осмыслить состоявшийся разговор. Неужели ей что‑то известно? Но откуда? Встретила его в компании с Ушастым? Но она не знает Ушастого в лицо. Может, кто стукнул? Когда они в прошлый раз разговаривали в пивной, их видело много народу. Допустим, видели. И дальше? Мало ли с кем он мог говорить. Или вдруг планы Ушастого стали известны ей… Но это и вовсе невероятно.
– Иди кушать! – услышал из кухни. Сестра как ни в чем не бывало поставила перед ним тарелку дымящихся щей.
Валек хотел было продолжить разговор, но передумал и молча стал есть.

Наступил четверг. До сей поры Валек старался не думать о будущем предприятии. Впрочем, обстоятельства предстоящего ограбления его вовсе не беспокоили, дело привычное, да и Ушастому он вполне доверял. Больше волновало другое: откуда сестра проведала, что он вновь стал на воровской путь? А в том, что она догадывается или знает наверняка, он не сомневался. Тягостное, тревожное чувство не покидало его, на душе кошки скребли. «Чем скорее все произойдет, тем скорее успокоюсь», – думал он, идя на встречу с Ушастым.
В пивной на базаре, куда он устремился, собирался обычно разный темный народ: барыги, перекупщики краденого, карманники, просто мелкая шпана. Пили водку пополам с пивом, закусывали вяленой рыбой, солеными сухариками, моченым горохом, бахвалились удачными делами, фартовыми сделками, иногда дрались, казалось, не на жизнь, а на смерть, а после утирались рукавом, размазывая кровь по лицу, и снова пили, часто с теми же, кому минуту назад рвали глотку.
Милиция обходила это место стороной, только базарный участковый, известный под именем дядя Мирон, – здоровенный усатый хохол – безбоязненно заходил в шалман и, случалось, выхватывал из толпы какого‑нибудь мелкого щипача и тащил того в отделение. Народ обычно не выступал. Так было нужно для мирного сосуществования двух систем.
День стоял жаркий и безветренный, на небе не наблюдалось ни облачка, но, несмотря на зной, Валек не снял пиджака, в карманах которого лежали нож‑выкидушка и кое‑какой воровской инструмент. У входа на базар он выпил кваса, от которого заломило зубы, купил стакан жареных семечек и, небрежно сплевывая шелуху под ноги, медленно зашагал к пивной.
Внутри тесноватого помещения не протолкнуться. Сизое облако табачного дыма словно туманом окутало посетителей. Пьющие располагались за высокими обшарпанными столами, а то и прямо на пустых пивных бочках. На засаленных обрывках газет была разложена закуска, тут же стояли бутылки с водкой.
Тощая, как щепка, буфетчица в засаленном, некогда белом халате качала ручным насосом пиво в кружки. На лице ее было написано брезгливое отвращение.
– Валек? – услышал он откуда‑то сбоку. Обернулся. Ушастый стоял вполоборота и даже не глядел в его сторону.
Валек приблизился.
– На, отхлебни. – Ушастый придвинул еще не начатую кружку. – Ну что, готов?
– Ага.
– Ништяк. Сейчас оприходуем, – он кивнул на пиво, – и на работу. Жара сегодня – дышать нечем. «Болдоха пухнет, а мы идем на дело», – пропел он вполголоса. – А, корешок? Все путем?
Ушастый показался Вальку слишком возбужденным, обычно он всегда оставался невозмутимым.
– Ты что, бухнул? – поинтересовался Валек.
– Да ну! Я на дело сухим хожу, ты же знаешь. Просто мандраж чуток бьет. Уж больно фарт крутой валит, вот я и нагрелся. Всю неделю этого сундука пас. Он на службу кандехает, я за ним. У проходной болтаюсь, жду. На обед с бабой своей порыл, я следом. Ни разу не трекнулся, что я цинкую. Ага! Он, в натуре, уж такой правильный, по часам, видать, живет. Если на пахоту ушел, то уже не вернется до срока, а как похавает, ровно без пяти два на свою скотобазу рвет.
– Он молодой, старый?..
– Старик! Лет шестьдесят, наверное. Седой весь. Куда ему бабки? Короче, я все срисовал в лучшем виде. Забор высокий и крепкий, из вагонки сделан. Метра три, наверное, высотой. По верху протянута «колючка». Во дворе псы. Но я – не лох, тоже кой‑чего петрю. Дом стоит на окраине поселка. Место укромное, он, видать, спецом такое выбрал, чтобы не дыбали, кто к нему шлендает. Но у забора дерево высоченное растет. Тополь, что ли… И прямо над двором нависает. Ты залезешь, а потом по веревке спустишься. Сечешь? Я бы и сам, да куда с моим ревматизмом. Ага! Значит, спустишься с верхотуры, я щекотнусь, ты мне откроешь. Там замок с внутренней щеколдой.
– А собаки?
– Самое главное. Вот тут, – он пнул холщовый мешок, лежащий на полу, – мясо. Ты как на дерево залезешь, оттуда его вниз и покидаешь, собакам то есть…
– Думаешь, нажрутся халявной хаванины и кусаться перестанут?
– В натуре, только не от сытости. У меня есть один порошочек… – Ушастый похлопал себя по карману пиджака. – Пятнадцать минут – и бобики лапки кверху. Въехал?
– Отрава, что ли?
– Ну! И не спрашивай, где нарыл. Проверил, будь спок. Действует еще как! Ладно, поканали отсюда, – сказал он, взглянув на часы.
Поселочек, где проживала будущая жертва, был действительно небольшой, но справный. Дома на загляденье, заборы высоченные.
– Самое куркулевское место, – со знанием дела объяснил Ушастый. – Нахапали! И куда только ОБХСС смотрит.
Валек засмеялся:
– Ты прямо прокурор!
– А чего?! Таких я всю жизнь душил и, сколько можно, душить буду. С работяг шерсть стригут… Жиреют на рабочем классе, суки. Вон его дом, кладовщика то есть. Смотри, забор самый высокий в околотке. Ну ничего, «недолго фраер танцевал». Залезть сможешь? – он кивнул на громадный тополь.
– Запросто.
– Законно! Пока в кустах посидим. Он уже, видать, дома.
Они спрятались за пыльной акацией.
– Ага. Вот они. Дыбани…
Валек увидел, как растворилась калитка и из нее вышли двое пожилых людей: мужчина и женщина.
– Потопали, – удовлетворенно проговорил Ушастый. – Ты посиди пока тут, Валек, а я все же малость провожу их. Подстраховаться не помешает.
Через пять минут он вернулся.
– Теперь твой выход. Бери сидор, – он протянул мешок, – и полезай. Только не спеши, торопиться некуда.
Валек перекинул мешок за спину и осторожно полез вверх по корявому стволу. Очень скоро он уже сидел на ветке среди густой листвы. Отсюда хорошо был виден просторный забетонированный внутренний двор с круглым колодцем под жестяной крышей. По двору бегали три здоровенные овчарки. Они, видно, почуяли Валька, потому что судорожно заметались и начали визгливо, не в лад, лаять.
Валек поудобнее устроился на толстом суку, перекинул мешок на грудь, вытащил крепкую, в узлах, веревку, один конец привязал к дереву, другой бросил вниз. Собаки рванулись к веревке и, захлебываясь в лае, пытались ухватить ее зубами.
– Сейчас я вас прикормлю, – прошептал Валек и достал из мешка кусок мяса. Он подержал его на весу, понюхал. Ничем особенно не пахло. И все же нужно осторожней – еще отравишься этой дрянью. Он с размаху бросил мясо на землю. Собаки отскочили, но тут же приблизились, недоверчиво обнюхивая кусок.
Валек замер. А что, если не будут есть, почуют отраву?
Но псы неожиданно с остервенением набросились на мясо и мигом его проглотили.
Валек достал из мешка остальные куски и побросал вниз. Собаки быстро расправились с новой подачкой. Теперь они уже не лаяли, а с вожделением смотрели вверх, ожидая жратвы.
«Интересно, если я грохнусь вниз, – подумал Валек, – за сколько минут они разорвут меня?»
Собаки топтались возле веревки и напряженно смотрели вверх. Неожиданно одна закрутилась на месте, пытаясь укусить собственное брюхо, следом начали так же вести себя и остальные: метались по двору, катались на спинах, терлись животами о бетон. Скоро они лежали в разных углах двора, тяжело дышали. Тела их сотрясались от дрожи, изо рта лезли клочья пены.
«Похоже, готовы», – решил Валек и стал спускаться вниз.
Собаки издыхали. Они надрывно перхали, скулили и жалобно смотрели на незнакомца, словно надеясь, что он облегчит их страдания.
Валек подошел к калитке и свистнул. В дверь тихонько постучали. Чуть скрипнула калитка, и во двор, словно тень, проскользнул Ушастый.
Он оглядел представшую перед ним картину и удовлетворенно хмыкнул:
– Допрыгались, сучьи дети! А, Валек? Ловко мы их?
Но для верности все же…
Он достал из‑за сапога финку, подошел к ближайшей собаке, оттянул голову и резко чиркнул по горлу ножом.
Струя крови хлынула на раскаленный под солнцем бетон, собака издала короткий хрип, дернулась и затихла.
– На всякий случай, – удовлетворенно произнес Ушастый, – мало ли… Вдруг очухаются. – Ту же операцию он проделал и с остальными собаками.
– Да и им полегче, – неожиданно заметил он, – не будут долго мучиться.
Залитый летним солнцем бетонный двор, трупы собак, и Ушастый, ухмыляясь, машет ему окровавленной финкой – картинка эта еще долго стояла перед глазами Валька.
– За мной! – Ушастый кинулся к входной двери. – Ага. Заперта. Ничего, сейчас выдрючим. Два внутряка, гляди ты! Значит, и собачкам своим не доверял, падла. А дверь?! Нет, ты дыбани. Железная! Только под дерево выкрашена.
– Замки серьезные? – спросил Валек.
– Сейчас посмотрим. Для Ушастого нет ничего недоступного, – хвастливо заметил вор, – хотя внутряки не хилые. Но на них у нас есть инструмент. А с фомкой тут делать нечего, броня крепка…
Раздался негромкий щелчок.
– Один есть, – констатировал Ушастый, – теперь второй, ну‑ка, голубчик, не строй из себя целку… Не бойся дяди. Сколько я вас перехарил. Но без ласки не получится любви. Ага, милок, и ты поддаешься. Ну, все! Спой‑ка нам напоследок.
Замок действительно очень мелодично звякнул.
– Что значит клиент – фрейфей! – сказал Ушастый, обращаясь к Вальку. – Богатый есть богатый. Такие замки больших денег стоят. Один немецкий, другой штучного изготовления. Делал такие некий Зыков еще в двадцатые годы. Очень хороший мастер. Сейчас зыковский замок – большая редкость. Вот выйду на пенсию, буду замки собирать или, как правильно говорят, коллекционировать. Ну, пойдем в дом. Чую, длинными бабками здесь пахнет.
Они прошли по небольшому коридорчику и попали в просторную, видно, парадную комнату, обставленную массивной мебелью. На полу лежал толстый темно‑красный ковер, стены тоже были полностью увешаны коврами, две ореховые горки сплошь забиты фарфором и хрусталем.
– Мебелишка тоже немецкая, – удовлетворенно заметил Ушастый, – трофейная. Из Германии много чего приперли. Да и чашки‑кружки скорее всего трофейные. А? Гляди, Валек, как путевые люди живут. Не то что мы с тобой – голь перекатная. Если это барахло вывезти да с умом толкнуть… но не это нам сейчас нужно. Только бабки и рыжье. Только бабульки!
– Дом большой, – заметил Валек, – где же искать?
– Да, – почесал затылок Ушастый, – хата огромная. – Он взглянул на часы: – Сейчас три. Барыга приходит в начале шестого. У нас в запасе два часа. Времени – выше крыши.
– Если знать, где искать, – заметил Валек.
– А покумекай, где бы ты деньги заховал?
– В подвале.
– Почему в подвале?
– Ну в погребе.
Ушастый усмехнулся, отчего морщинистая физиономия стала похожа на маску клоуна.
– М‑да, Валек, шурупишь ты туго. Он кто? Барыга? Значит, ему бабки постоянно нужны. Рассчитываться за товар, для отмазки держать под рукой… Что, а? Придет к нему деловой, а он по погребам лазить будет. Туфта! Деньги где‑то здесь, рядом.
– Но у него должны быть заначки?
– Правильно! Он не хранит все бабки в одном месте, я думаю, у него несколько тайников. Да и Рыба про то же толковал. Принимал он его не в этой комнате. Дверь сюда всегда была закрыта. Ну так вот. Рыба трекал: «Выйдет на минутку, и сейчас назад уже с деньгами». Значит, бабки рядом. И еще я думаю, у него основной тайник есть. Где главная часть хабара лежит. Начинаем искать. Ты в этой комнате простукай стены, проверь мебель, подоконники, пол. Шевелись.
Валек принялся за дело. Первая находка ожидала его уже минут через пять. За небольшой картинкой в гипсовой рамке в маленькой нише в стене лежало несколько пачек денег. Валек пересчитал – пять кусков.
– Эй, Михалыч! Нашел!
Прибежал Ушастый. Лицо его презрительно скривилось.
– Мелочь, – хмыкнул он, – однако мы на верном пути, верно Рыба гундел. Ищи дальше.
При простукивании в подоконнике Вальку почудился глухой звук.
– Михалыч? – вновь позвал он.
– Что ты заладил: Михалыч, Михалыч! – Старый вор, похоже, не на шутку рассердился. – Опять пару косых нашел?
– В подоконнике.
Ушастый ударил по дереву костяшками пальцев.
– Вроде что‑то есть.
– А как его снять?
– Ломай, не до тонкостев. Вот, «карандашом» подцепи, – он подал Вальку короткий ломик.
Затрещало дерево, и на пол, масляно поблескивая, посыпались золотые вещицы.
– О! Рыжье! – не скрывая восторга, заорал Ушастый. – Пруха пошла! – Он бросился собирать золото, Валек стал моргать. Перед глазами мелькали кольца с камнями, цепочки, монеты, медальоны.
– Уже некисло, – довольно пробормотал Ушастый. – Ты, Валек, прямо носом чуешь, а я вот ни хрена не надыбал. А ну‑ка еще!
– Здесь больше ничего нет! – уверенно сказал Валек.
– А ты почем знаешь?
Валек и сам не понимал, с чего это вдруг заявил подобное.
– А где есть? – не унимался Ушастый.
– Идем. – И парень уверенно двинулся вперед.
Вошли в спальню. Тут стояли две огромные никелированные кровати, а стены, как и в первой комнате, оказались до потолка завешаны коврами.
Валек что есть силы рванул один из ковров, сдернул его со стены и с гордостью посмотрел на Ушастого.
– А дальше? – холодно спросил тот. Валек глянул на стену. На ней не было никаких признаков тайника.
– Одна побелка, – констатировал Ушастый. – Рви дальше! – насмешливо произнес он.
Валек резко чиркнул ломиком по стене. Ломик пробороздил штукатурку, сорвав тонкую полосу бумаги, аккуратно наклеенную на стену и полностью имитировавшую штукатурку. Под ней открылась небольшая стальная дверца.
– Ни фига себе! Откуда знал?!
– Учуял.
– Ну ты даешь!!! – Ушастый стукнул по дверце ломиком. – Не знаю, смогу ли открыть, давно не работал с сейфами. Однако попробую. – Он минут пятнадцать возился с замком, наконец удовлетворенно крякнул: – Сейфик простенький, а что внутри? Опять рыжье! Но тут вещички покруче. Вон как камешки горят. Сразу видно, брюлики. Гляди! – Внимательно посмотрел на Валька. – Скажи, кореш, как это получилось?
– Не знаю, – недоуменно произнес Валек, – как‑то само собой.
– Ищи дальше!
Они рылись в доме еще с полчаса, но ничего особо существенного больше не сыскали. В платяном шкафу между стопками белья Валек нашел аккуратно завернутые в газету пять тысяч рублей, а в шкатулке возле зеркала еще тысячу и немного золота: пару обручальных колец, серьги в виде полумесяцев, часики на браслетике.
– Его бабы, должно, цацки, – предположил Ушастый. – Похоже, все, а если где еще есть, то нам не найти, время поджимает. В натуре, братан! Мы богачи! – заорал он. – Гляди! – он указал рукой на кучу купюр и изрядную горку золота, лежащие на столе. – Бабок, на глазок, тысяч триста, и рыжье! Я мерекаю, его вдвое против бабок. Так это сколько же получается? Лимон! В натуре – лимон! Валек!!! Ладушки. Кончаю базар. Раздербаним после, а сейчас я бабульки кидаю в сидор, а ты цацки тасуй по косарям. И погнали!
Ушастый стал заталкивать деньги в мешок, а Валек рассовал золото по карманам.
– И почему нынче бабки такие длинные, вон сотня – ну что твоя портянка. Червонцы в руки взять приятно – хрустят, как капуста, не зря бабки еще капустой называют.
– Скажи, Михалыч, как думаешь, почему барыгу раньше никто не двинул? – спросил Валек, ощупывая враз потяжелевшие карманы.
– А хрен его знает. Я и сам кумекал. Почему, думал, этого фраера позорного никто до сей поры не обул? Ведь деловые о нем знали. Да что знали, ходили к нему, барахло тащили, золотишко опять же… Ведь не бобиков же боялись? А может, он вовсе и не фраер, может, он в авторитете? Может, он казначей. Общак держал… Тогда тоже непонятно. Рыба к нему за помощью обратился, а он кинул. Почему? Рыба – вор, значит, ему обязаны были помочь. Может, он не в законе, может, он – сука? Темное дело. Но если этот бык дознается, что наша это работа, что мы его двинули, нам вилы. Авось не дознается. Завтра двигаем к теплым морям, а, кореш?
– Посмотрим, – неопределенно сказал Валек.
– Верно! Не хрен гундеть, пока дело не слажено. Рвем когти. – Ушастый еще раз бросил взгляд на разгром, учиненный в доме, и усмехнулся: – Рыба был бы доволен, но мы ему не скажем.
Они вышли из дома.
– Теперь так, – скомандовал Ушастый, – как выйдем за калитку, ты – налево, я – направо. Завтра забиваем стрелку в шалмане.
– Мне с утра на пахоту.
– После смены, скажем, в шесть.
– Лады. – Валек огляделся. Три мертвые собаки валялись под палящим солнцем, и он неожиданно пожалел ни в чем не повинных животных, ставших жертвами жадности и злобы.
В этот миг ему неожиданно стало не по себе. Внезапно сильно закружилась голова, да так, что он покачнулся и невольно поднес ладони к вискам.
– Ты чё? – спросил Ушастый.
Валек потряс головой, как будто пришел в себя, но тут случились еще более невероятные вещи. Ему вдруг показалось, что одна из собак зашевелилась.
– Михалыч! – крикнул он. – Глянь!
Ушастый повернул голову и застыл, точно истукан, разинул рот и вытаращенными глазами взирал на происходящее.
Теперь все три собаки поднялись с бетона и стали медленно приближаться к грабителям. Из полуоткрытых пастей стекали черные струйки крови, и, странное дело, глаза у собак были закрыты, а двигались они рывками, словно направляемые чьей‑то невидимой рукой!
– Атас! – закричал Ушастый. – На выход!!!
Он рванулся к калитке, но одна из собак совершила невероятный прыжок и отрезала ему путь. Она издала низкое утробное ворчание и обнажила огромные желтые клыки.
– Падла! – Ушастый достал финку и бросился к собаке. Но в это время сзади ему на плечи прыгнули две остальные.
– Валек!!! – заорал Ушастый. – Помоги!
Но Валек окаменел, словно соляной столб, и очумело смотрел на происходящее. К нему самому псы не проявляли никакого интереса.
Сбитый собаками, Ушастый рухнул на бетон, а они остервенело рвали ему спину. Ушастый скорчился, закрыл голову руками и что‑то невнятно прохрипел. Неожиданно две собаки отскочили в сторону, а та, что загораживала калитку, рванулась вперед и с разбегу ударила огромной головой в бок Ушастому. Тот охнул и повалился навзничь. И тогда она вдруг длинно и тоскливо взвыла и одним движением чудовищных челюстей вырвала старому вору горло.
Валек от страха закрыл глаза, а когда вновь открыл, то увидел, что собаки неподвижно валяются на дворе, как и пару минут назад. Но и Ушастый лежит на бетоне, зажимая рукой распоротое горло.
Валек бросился к нему, но глаза Ушастого уже начали стекленеть, и лишь нечленораздельный шепот вырвался из заполненного кровью рта.
– За что? – послышалось Вальку. И в этот самый миг он обнаружил, что сжимает в правой руке давешнюю бритву с перламутровой ручкой, которую он так и не отыскал в квартире у старухи.
Взвизгнув от ужаса, Валек опрометью, не разбирая дороги, бросился бежать прочь.

ГЛАВА 6

Уже неделю сотрудник лаборатории по изучению ассоциативных реакций Валерий Яковлевич Жданко испытывал на себе все прелести командировочного бытия. Сейчас он в одних трусах лежал поверх застеленной кровати в гостиничном номере и тупо смотрел в потолок. В окно назойливо билась здоровенная синяя муха, и хотелось встать и прикончить зловредную тварь газетой или хотя бы растворить окно. Но на улице царила такая жара, что с закрытым окном в номере было все же чуть прохладнее.
Несмотря на малый срок пребывания в нем, Тихореченск успел смертельно надоесть Валере. До сих пор он никуда из Москвы не выезжал, если не считать двух поездок в детстве в Крым и на Кавказ вместе с родителями. Валере опротивели жара, пыльные грязноватые улицы, обрыдло питаться в каких‑то забегаловках. Он хотел домой к маме и бабушкиным пирогам с ливером, к вкуснейшей жареной картошке, а главное – к привычному комфорту и уюту. Валера успокаивал себя, мысленно повторяя, какое огромное значение придается в лаборатории его командировке, однако в глубине души сознавал, что, если дело действительно столь серьезно, послали бы профессионала, опытного и знающего.
За двое суток езды поездом от Москвы до Тихореченска Жданко беспрестанно повторял про себя разговор с начальником и содержание туманного послания давно умершему эсэсовцу. Ему казалось, что как только он ступит ногой на землю Тихореченска, тотчас окунется в таинственный мир средневековых тайн, мистических сект и современного шпионажа. В реальности все оказалось скучно и серенько, как те папки, которые он просматривал в архиве местного отделения КГБ и в милиции, благо сотрудники этих ведомств оказались предупреждены о его приезде и препятствий не чинили. Но это были всего лишь пыльные архивы, которые успели опротиветь и в Москве.
За несколько дней изысканий удалось узнать следующее.
С конца 30‑х годов и по сей день в Тихореченске проживали пять человек с фамилией Десантовы.
Десантов Илья Осипович и Десантова Елизавета Петровна – муж и жена – были репрессированы в 1949 году по статье 58, получили по десять лет и сгинули в лагерях. Десантова Аглая Осиповна, родная сестра Ильи Осиповича, умерла в 1956 году. Двое детей Десантовых: Валентин Ильич и Екатерина Ильинична – проживают в городе и по сей день. Валентин Десантов имеет две судимости, сейчас работает на местном машиностроительном заводе, характеризуется положительно; Екатерина Десантова носит фамилию мужа – Гриценко, замужем три года, работает медицинской сестрой в городской больнице, имеет сына.
И что из всего этого следует?
Никаких странных происшествий вокруг этого семейства не замечено. Обычная судьба, как и у миллионов советских граждан.
Вначале Валере показалось, что все ответы дадут папки со следственными делами на мужа и жену Десантовых – скорее всего именно тех, кто должен был организовать встречу таинственных близнецов. Но и там ничего особенного не содержалось. Илья Осипович Десантов прибыл в Тихореченск в марте 1938 года вместе с женой и двумя малолетними детьми, мальчиком и девочкой. Семейство приехало в Тихореченск из города на Неве, скорее всего – в добровольно‑принудительном порядке, но не в ссылку, а на работу. Местные советские органы, основательно почищенные в 1937 году, испытывали нехватку кадров, вот и прислали на подмогу людей, по‑видимому, не совсем угодных во второй столице.
Илья Осипович возглавил в местном горисполкоме общий отдел, а Елизавета Петровна поставлена директором школы, сестра Ильи Осиповича Аглая некоторое время работала медицинской сестрой в городской больнице, а в 1939 году уволилась и занялась воспитанием племянников.
С началом войны Илью Осиповича на фронт не взяли по причине отсутствия левого глаза. Вплоть до самого ареста он так и проработал в исполкоме городского Совета.
В 1949 году, в августе, Десантовых арестовали. Обвинялись они в сокрытии социального происхождения, подделке документов и чуть ли не в шпионаже. Отправной точкой в возбуждении дела явилось анонимное письмо, в котором сообщалось, что Десантов (сын подданного Итальянского королевства и настоящая его фамилия Де Санти) обманом проник в советские органы, скрыв свое происхождение и изменив фамилию. Кроме того, и он и его жена замечены в антисоветских разговорах и пренебрежительных высказываниях в адрес товарища Сталина. Так, жена Десантова Елизавета Петровна якобы в частной беседе в школе сказала, что войну с немцами выиграл вовсе не товарищ Сталин, а народ, вернее, «пушечное мясо», которого в России всегда было вдосталь. Народ никто никогда не жалел, утверждала она и приводила слова царя Николая I – «новых нарожают». При этом Десантова проводила параллель между царями и большевиками, заявив: «Хоть цвет флага и сменился, а народ как был быдлом, так и остался».
Во время допросов Илья Осипович Десантов признался, что его отец действительно был подданным Итальянского королевства, хотя и умер еще до революции. Кроме того, он сообщил, что род Де Санти прибыл в Россию в самом конце восемнадцатого века, а именно в 1798 году. С тех пор все Де Санти проживали в Санкт‑Петербурге и лишь номинально являлись иностранными подданными. По словам Десантова, они всегда честно служили Российской империи, что и было подчеркнуто следователем. В 1928 году во время получения паспорта Илья Осипович изменил фамилию Де Санти на Десантов, по его словам, вполне легально, ничего не скрывая и не подделывая, кроме того, он официально принял подданство РСФСР. В двадцатых годах Десантов трудился в ленинградском порту в качестве инженера‑механика, на производстве потерял глаз и перешел на административно‑хозяйственную работу. В 1931 году вступил в ВКП(б), причем при приеме вовсе не скрывал своего происхождения. Тут следователь довольно резонно отмечает, что весьма сомнителен прием в партию лица дворянского происхождения. Однако установить истину не удалось, поскольку на запрос в Ленинград получен ответ: «Большая часть партархива ленинградского порта сгорела во время войны».
Десантов сообщил, что уже подвергался проверкам органов в 1934 и в 1937 годах. Следователь также подчеркнул эти сведения красными чернилами. Ни в каких антисоветских разговорах ни сам Десантов, ни его жена не признались, тем более отвергли они и обвинение в шпионаже в пользу Италии, назвав это абсурдом.
Валера вспомнил, что в конце 40‑х годов велась активная борьба с так называемыми космополитами. Видимо, предположил он, эти Десантовы попали под вал очередной кампании. Он долго рассматривал фотографии Десантова и его жены, представленные в следственных делах. Обычные интеллигентные лица, правильные черты лица. Елизавета Петровна даже красива. И в их жизнях нет ничего необычного, сколько таких судеб по огромной стране. Лишь один момент заставляет насторожиться. И ребята Десантовых, и таинственные дети, сопровождаемые Пеликаном, – близнецы. Кстати, о Пеликане. Лица с такой фамилией в городе не проживали. Тоже тупик.
Вначале Валера намеревался посетить Десантовых. Но чем дольше он изучал дела их родителей, тем все меньше оставалось желания сделать это. Допустим, он явится. И что скажет? Начнет расспрашивать о родителях? Но что они знают? В момент ареста им было по тринадцать лет. Поинтересуется, не они ли близнецы Пеликана? В лучшем случае его поднимут на смех, в худшем – спустят с лестницы. Остается купить билет на поезд и покинуть пыльную дыру, именуемую областным центром. Возложенную на него миссию он выполнил, почерпнутые сведения изложит в отчете… Изложит?.. А что, собственно, излагать? Он поморщился. Этого ли от него ждут? Ведь зачем‑то сюда с другого края Европы привезли детей?
Для чего? Где, в конце концов, эти дети? Валентин и Екатерина Десантовы? Допустим. И что они собой представляют? Один – бандит. Первый раз попался на квартирной краже, второй – на хулиганстве. Другая – медсестра, работает в больнице, воспитывает сына, готовит мужу борщи. Валера хмыкнул. При чем тут розенкрейцеры? Впрочем, отсутствие информации тоже информация. Все верно. Но это пустышка. Валере страстно хотелось отличиться, а как тут отличишься? Наоборот, могут посчитать за болвана. И тогда до конца жизни придется болтаться по архивам, переписывать пыльные бумажки или брать показания у сумасшедших старух.
И в тот момент, когда молодой специалист Валерий Яковлевич Жданко предавался невеселым размышлениям, зазвонил телефон. Валера продолжал безучастно лежать на кровати – кто ему может звонить? Знакомых он в городе не завел. Телефон звонил не переставая. Валера лениво спустил на пол ноги и прошлепал к тумбочке, на которой стоял аппарат.
– Товарищ Жданко? – услышал он в трубке женский голос.
– Я.
– С вами говорит дежурная по гостинице. Для вас тут письмо…
– Какое письмо? – слегка удивился Валера. – От кого?
– Не знаю уж, от кого, – в голосе дежурной послышалось легкое раздражение, – спуститесь и заберите.
На запечатанном конверте было написано: «Постояльцу номера 27».
– В номере двадцать седьмом проживаете только вы, – сказала дежурная, – значит, и письмо вам.
– А кто принес?
– Паренек. Положил на стол и убежал…
Валера взял письмо и отправился к себе.
В номере он вскрыл конверт.
Аккуратным крупным почерком на листке, вырванном из тетради в клеточку, было написано:
«Уважаемый товарищ следователь!
Вы ищете совсем не тех и совсем не там. Интересующие вас личности проживают по адресу: улица Кирова, дом 12, квартира 8 и носят фамилию Донские».
Письмо не было подписано.
«Ой‑ой! – с ужасом подумал Валера, растерянно вертя листок в надежде отыскать еще какие‑нибудь строки. – Дело‑то вовсе не так просто. Неужели за мной следили? А может быть, письмо предназначено вовсе и не мне? Написано: «…товарищ следователь». Разве я следователь? Наверное, ошибка…» Он поспешно сбежал вниз и подошел к столику дежурной.
– Письмо вовсе не мне, – сказал он, пытаясь вернуть конверт.
– Да вам! – раздражаясь еще больше, пробурчала дежурная. – Этот пацан, ну, который принес конверт, сказал: «Отдайте рыжему из двадцать седьмого…» Вам, значит. – Она усмехнулась: – Или вы не рыжий?
– А что он еще сказал?
– Больше ничего.
Жданко медленно пошел назад. Итак, дело получило новый толчок. Несомненно, за ним следили. Но как узнали о его задании? А, собственно, так ли это сложно… Он побывал в разных учреждениях: в КГБ, милиции, паспортном столе, отделе кадров городской поликлиники, городском архиве… Общался с десятком людей. Никакого секрета из своих поисков не делал. Так что информация вполне могла достигнуть ушей заинтересованных лиц. Тот, кто написал письмо, наверняка заинтересованное лицо.
Но в чем заинтересованное? Помочь ему или, напротив, отвести подозрение от Десантовых. Хотя аноним выдал достаточно исчерпывающую информацию. Причем нейтральную, без всяких оценок и намеков. Мол, ищи по этому адресу.
Валера подошел к окну, в которое все так же тупо билась муха, распахнул створки и щелчком подарил мухе свободу. С улицы пахнуло зноем. Валера сплюнул и отправился в столовую. Новый поворот событий внезапно вызвал приступ голода.

Оказывается, дачная жизнь полна прелестей. К такому выводу пришел Егор Олегов, пребывая на сельских просторах уже более двух недель. О бумажках, найденных на чердаке, он и думать забыл. Нега, истинная нега укутала его густым сладким флером. Праздник души, именины сердца…
Спали сколько вздумается, потом завтрак, что‑нибудь простое, крестьянское – стакан сметаны, кринка простокваши, кусок свежеиспеченного деревенского хлеба с зеленым, хрустящим на зубах луком; а дальше – в лес или на луг. Упадешь среди разнотравья, откинешься на спину и смотришь в бездонную синеву, на белоснежные башни облаков, несущихся неведомо куда. Рядом, вокруг тебя, кипит жизнь: снуют в траве муравьи; пестрые жучки ползают по лицу и по рукам; гудят, перелетая с цветка на цветок, полосатые шмели. Яркие, словно фантики от конфет, бабочки порхают над головой. Он усмехнулся своей нелепой ассоциации. Впрочем, так ли уж нелепой. «Бабочка» – уменьшительно‑ласкательное от «баба». Красивая, молодая женщина… Сладкая и желанная… Именно сладкая.
Вдруг вспомнил о бане. В последнее время ему так понравилось это нехитрое удовольствие, что он готов париться хоть каждый день, но, конечно, не один, а с Людмилой. Мокрые тела поблескивают в неясном свете горящей на притолоке свечи. Шлепки, хихиканье, пряный запах березовых веников…
И еще одна и вовсе удивительная страсть овладела Егором. Он вдруг заделался рыболовом. И это человек, который до сей поры ни разу не брал в руки удочку. Первые азы рыболовной науки преподал ему сын. Раз отправились на Лихое озеро. Мальчик нес удилище, представлявшее собой длинный ореховый прут с привязанной к нему леской из конского волоса. На леске имелся и поплавок, сделанный из гусиного пера и пробки.
– Рыбу удить собираешься? – довольно равнодушно поинтересовался Егор.
– Ага. Говорят, на Лихом окуни здоровые клюют.
– А на что ловить будешь?
– В огороде червей накопал, еще утром. – И он показал консервную банку, полную жирной черной земли.
– Где же ты удочку взял?
– На перочинный ножик сменял у Кольки. Ножик все равно поломанный. Колька – деревенский… Он про озеро и рассказал. В камышах, говорил, ловить нужно – вот сегодня и попробую.
– Поймай мне, Вася, рыбку, – попросила дочь, тоже шедшая с ними, – я ее в бочку с водой посажу, пускай в бочке плещется.
– Зачем в бочку, – сказал практичный Вася, – мы из нее уху сварим. Ты, Танька, уху любишь?
– Не знаю, – неуверенно произнесла дочь, – наверное, люблю, только я ее не ела…
– Из одного окуня уху не сваришь, – объяснил Егор.
– Да я много наловлю!
– Плохо верится, – засомневался Егор.
Озеро находилось довольно далеко от их дома, но было так красиво, что Егор и дети, несмотря на расстояние, бывали здесь уже не раз. С трех сторон озеро окружал густой лес, а с четвертой – обширный луг, сплошь заросший осокой и камышом. Между зарослями имелись узкие прогалины, ведущие на чистую воду. В одном месте на берегу лежал прогнивший челн, почти полностью покрытый ярко‑зеленым мхом. Возле него и остановились.
– Ну давай, – иронически сказал Егор сыну, – лови рыбку большую и маленькую, а мы посмотрим. – Он улегся на горячий песок и стал наблюдать.
Вася достал из банки яркого красно‑фиолетового червяка, с удивившей Егора ловкостью насадил его на ржавый крючок и закинул удочку.
Поплавок закачался на нефритовой воде и застыл, застыла и вся природа. На секунду Олегову показалось, что время остановилось. Острые стебли камыша перестали шелестеть, вода будто превратилась в сине‑зеленый лед, воздух замер. Все кругом словно затаилось в ожидании, настороженно взирая на пришельцев.
Ощущение остановки времени развеяла громадная голубая стрекоза, севшая прямо на верхушку поплавка.
– Вот зараза, – сквозь зубы сказал мальчик, и Олегов отметил чисто деревенское происхождение выражения.
Вдруг поплавок резко ушел в глубину озера.
Таня открыла рот, а Егор приподнялся на локте с песка и с интересом стал ждать продолжения.
Мальчик резко дернул удилище, и крупный красивый окунь затрепыхался на берегу.
– Ой! – завопила дочь. – Поймал!..
– А что я говорил? – с достоинством произнес Вася. – Это только начало.
И действительно, через час на берегу, в выкопанной дочерью ямке, шлепало хвостами штук восемь изрядных окуней!
Внезапно клев оборвался, и сколько Вася ни закидывал удочку, сколько ни менял место, рыба больше не ловилась.
– Да как же мы их домой понесем? – недоуменно спросил Егор, кивая на окуней. – Ведь ни сумки, ни мешка…
– Эх, папа, – словно несмышленышу сказал Вася, – да очень просто, кукан сделаем. – Он сломал камышину, продел ее сквозь жабры рыбешек и гордо потряс перед носом отца. – На уху хватит.
И действительно хватило.
– Послушай, Василий, – с некоторым смущением вечером обратился Олегов к сыну, – ты не мог бы одолжить мне свое удилище?
– Зачем? – удивился мальчик.
– Понимаешь, я тоже попробовать хочу.
– Так пойдем завтра вместе?
– Я для начала попробую без посторонних, если ты, конечно, не возражаешь?
На другое утро Олегов встал очень рано, накопал червей и отправился на Лихое озеро. С куканом он решил не возиться, а взял с собой небольшое ведерко. Может быть, новичку действительно везет, но до обеда, несмотря на некоторую неловкость, Олегов наловил раза в три больше, чем сын в прошлый раз. С того дня он стал заядлым рыбаком. Сам соорудил себе удилище, изготовил поплавок по образцу поплавка на удочке сына и только крючки купил в сельмаге, а леску ему принес Вася, добыл ее все у того же Кольки.
На озеро ходили почти каждый день. Клевали в основном окуни и плотвички. Но и такой добыче все были рады.
Как‑то утром Олегов пришел на озеро один и увидел на берегу незнакомого рыбака. Обычно на озере бывало совсем пустынно, и присутствие постороннего человека немного огорчило Егора. Он привык считать озеро своим, с ревностью относился к посторонним рыболовам, даже мальчишкам. В этот раз клевало совсем плохо, и Егор хотел уже уходить, но, посматривая в сторону рыбака, увидел, что тот вытащил какую‑то крупную рыбину.
Незнакомец стоял в самых камышах, почти по пояс в воде, обутый в высокие резиновые сапоги.
Егор смотал свою удочку и подошел поближе.
Рыбак, заслышав шаги, обернулся, и Олегов узнал в нем словоохотливого старичка‑попутчика, с которым он как‑то ехал в поезде. Рыбак тоже узнал его и приветливо помахал рукой. Он выбрался на берег и поднял сетчатый кукан, в котором билось несколько крупных рыбин.
Егор поздоровался и с интересом взглянул на кукан: подобной добычи ему еще не приходилось видеть.
– Что это у вас? – с любопытством спросил он.
– Линьки, – охотно ответил старец. – Лихое озеро – самое линевое место в округе. Только ловить их нужно умеючи.
– А как? – поинтересовался Егор.
– Привада нужна.
– Привада?
– Прикорм. Горох пареный или перловка. Загодя сыплешь в воду, приманиваешь то есть.
– А что за рыба – линь?
– Хорошая рыба. Только тиной припахивает. Не все любят… Но мясо вкусное. Белое, что твоя свинина. Жарить особо хорошо. Ты что поймал? – он заглянул в ведро Олегова. – Окунишки. Тоже ничего. В Лихом вообще полно рыбы. И карась есть, и язь. Щука опять же. Но мне уж больно линя удить нравится. А почему? Поймать трудно. Вон окунь. Хорошая рыба, сладкая. Но ловить неинтересно. Считай, на голый крючок вытащить можно. И уж если клюнул, считай, твой. Жадный! Всегда голоден. Заглатывает наживку, так что иной раз с кишками выдирать приходится.
– Это точно, – подтвердил Егор, демонстрируя определенный опыт.
– А линь, – продолжал опытный рыбак, – рыба капризная, просто так не дается. Давай‑ка покурим.
– Я не курю, – несколько виновато сказал Егор.
– Ничего, я покурю, а ты послушай.
– Охотно.
– Так вот. Лучше всего ловить линя в конце мая – начале июня. Сейчас он уже перестает хорошо клевать, но все равно еще ловится. Я вот говорил про приваду. Но, честно, для линя лучше всего творог.
– Творог?! – изумился Олегов.
– Ага. В мешке холщовом бросаешь его на дно, линь сосет творог через тряпку, а если в творог добавить конопляного масла, то и вовсе хорошо. Удят его на тесто. Но и на червя можно, даже еще лучше. Я вот этих на червя ловил. Одного земляного и пару навозных насаживаешь на крючок, причем петлями. Усек?
Олегов кивнул.
– Можно и на рачье мясо, некоторые считают его отличной наживкой, можно и на мотыля, только крючок нужен мелкий, а то порвет мотыля. Вообще на линя нет лучше номера 5.
– Номера 5?
– Номер крючка. А ты не знал, что крючки под номерами идут?
– Да как‑то… – смутился Егор. – Я, собственно, начинающий…
– Ладно, начинающий, слушай дальше. Ловить линя нужно со дна. То есть чтобы насадка прямо дна касалась. Линь в иле копается, ну и хватает… Только клюет он очень осторожно, нерешительно. Вот в этом и заключается главная прелесть. Клюет не как другие рыбы. Пососет насадку, потом выплюнет, и так до десятка раз. По поплавку это сразу заметно. Но и поплавок должен быть очень чуткий, из перышка лучше всего, ну как у тебя. Так вот, поплавок качнется то вправо, то влево, вроде малек около играет. А потом уходит, тут его и подсекай. И еще. Ловить нужно прямо в камышах. Выбираешь место, где есть прогалина, как вон та, скажем, заходишь в воду. Стоишь очень осторожно. Ни в коем случае с ноги на ногу не переминаешься. Так‑то вот! Ну а ты как здесь поживаешь? Помню, ехали вместе с тобой раза два. Вижу, человек серьезный.
– Да ничего… – неопределенно ответил Олегов. – Наслаждаюсь, так сказать, природой.
– И правильно. А то в городе за зиму душа и тело сморщиваются, а на природе отходят, вроде размокают… Меня Николаем Петровичем величают, а чаще – дедом Колей. А тебя?
Олегов представился.
– Егорий, значит, это Георгий, что ли?
– Нет, именно Егор.
– По научной части? Помню, помню. А живешь ты в домишке, который раньше Пеликан занимал?
– Вы его знали? – удивившись, спросил Олегов.
– А как же? Тоже заядлый рыбак был. Только странный какой‑то. Малахольный. Я таких не уважаю. Поймает рыбу, осторожно снимет ее с крючка и выпустит. Вот этого я не понимаю. Зачем же тогда ловить?! Поймает и выпускает! Поймает и выпускает!.. Я однажды чуть его не поколотил… Очень мне такое поведение не понравилось. А так ничего старичок, безобидный. Правда, не русский. Не поймешь, какой нации. Под поезд попал, бедняга.
– А что он вообще за человек был?
– Я же говорю, не русский. Худой, высокий, нос горбатый, волосы седые, длинные, иной раз до плеч отращивал. Жил он неизвестно чем. Вроде на станции подрабатывал путевым обходчиком… Говорил я с ним редко, поскольку не так уж часто в Забудкино наезжал. Я, видишь ты, люблю разные места. То туда поеду, то сюда. У пенсионера времени полно, девать некуда. Я одинок, дома только ночую, да и то не всегда. Иной раз прямо под кустом на берегу речки. Запалишь костерок, картошки испечешь, глотнешь чего, если есть, конечно…
– А Пеликан? – не отставал Олегов. – О чем вы, к примеру, с ним говорили?
– Дался тебе этот Пеликан! О чем говорили? – старик пожевал губами. – Помню, начал я его ругать, ну, что рыбу выпускает… Он мне: всякая тварь жить хочет, каждой свой срок отмерен… Я говорю: «Ты что же, господь Бог, чтобы меру времени знать? А потом, рыбе губу крючком поранил, опять же мучение божьей твари причиняешь. Если следовать твоим рассуждениям, то ты хуже меня. Я для пропитания рыбу ловлю, а ты для забавы. Пущай ты после ее отпустишь, но разве ей приятно?»
«Приятно, – говорит, – да еще как. Она сейчас к смерти прикоснулась, а я ей жизнь подарил. И с людьми точно так же…» Вот какой этот Пеликан был. Прямо философ. Только философия у него больно вредная. Не наша, не советская…
– Да уж! – глубокомысленно подтвердил Егор. – Прямо скажем, чужая философия.
– Вот‑вот. По мне куда лучше, да и честнее поймать рыбку да на сковородку. И ей хорошо – не мучается, любезная, вспоминая, как крючок проглотила, и мне хорошо…
– Но ведь и вы, извините, ведете себя не совсем честно по отношению к рыбе.
– Как это?
– Подманиваете ее к крючку с помощью, как вы выражаетесь, привады. То есть обещаете ей совсем обратное тому, что она получит.
– Это верно, – засмеялся старик. – Тоже философия… – он докурил самокрутку, отбросил окурок и сплюнул. – Ладно, пойду дальше ловить.
Разговор с дедом Колей почему‑то оставил в душе Егора неприятный осадок. Вроде бы ничего особенного сказано не было, а вот, смотри ты, вывел его ловец линей из себя. Но еще больше выбил Олегова из колеи приезд мукомола Игоря Степановича Коломенцева. Случилось это событие дня через два после поучительной беседы на озере.

В воскресенье утром не успело семейство Олеговых сесть завтракать за стол во дворе, как услышало за воротами веселый голос:
– Приветствую вас, господа дачники!
Вслед за репликой в калитку просунулась красивая седая голова, увенчанная соломенной шляпой, и Егор, к своему неудовольствию, узнал в человеке мукомола Коломенцева.
Однако семейство, напротив, в один голос выразило восторг.
– Дядя Игорь! – наперебой закричали дети. Людмила чуть заметно покраснела и мгновенно убежала в дом приводить себя в порядок.
Егор поднялся из‑за стола и преувеличенно любезно приветствовал гостя.
– Надеюсь, не помешал вашей трапезе, – сказал Коломенцев, снимая шляпу и вытирая платком потный лоб. – Не мог удержаться, приехал… Возможно, несколько неожиданно. Хочу, однако, искупить свой бестактный поступок, – шутливо продолжил он, доставая из объемистой, заграничного вида сумки квадратную коробку. – Торт! Ореховый! Изготовлен специально по моему заказу. Мукомолы, знаете ли, всегда водят дружбу с кондитерами. Вот еще конфеты, а для нас с вами, если, конечно, позволите, бутылочка вина. Хороший марочный портвейн «Абрау‑Дюрсо».
– Я в общем‑то не пью, – вмешался Егор, не зная, как противостоять такому натиску.
– А я охотно выпью, – к удивлению Егора, заявила Людмила, появляясь из дома. Удивило Егора и то обстоятельство, что она в считаные минуты привела себя в порядок и даже накрасилась, хотя целыми днями ходила, что называется, неглиже.
Коломенцева усадили за стол, налили ему, нарезали знаменитый торт. Откуда‑то появились стаканы… Забулькало вино… Егору неудобно было отказаться. Он выпил вместе с женой и гостем сладковатого терпкого вина и сразу слегка захмелел.
– Не мог дождаться выходного, – между тем сочным баритоном продолжал Коломенцев. – Я просто влюбился в вашу семью.
«Что‑то уж больно быстро», – несмотря на веселое настроение, неприязненно подумал Егор.
– Понимаете, вы сами и ваше времяпрепровождение, эта дача, лес… напомнили мне детство и отчасти юность. Вот так же когда‑то летним утром всей семьей садились мы за огромный круглый стол, наливали чай из самовара, поедали вкуснейшие меренги и безе. Жизнь казалась сверкающей, как июльское утро. Все были счастливы, полны любви и надежд.
– И что же случилось потом? – участливо спросила Людмила.
– К сожалению, очень многое. Так сказать, повернулось колесо истории, а мы как раз находились на его пути.
– Проще говоря, произошла революция… – внес уточнение любящий точность историк.
– Вы правы, – спокойно откликнулся Коломенцев. – Все, как говорится, в прошлом. Но я и не жалею об ушедшем. Смотрю на вас и понимаю: жизнь повторяется.
– Ой ли? – съязвил Егор. – А, как я понимаю, ваша дачная молодость протекала вовсе не в такой халупе, как наша.
– Вы правы, но разве в этом дело? Разве острота ощущений определяется количеством комнат в доме или наличием в нем слуг? Да, жили комфортнее и питались, возможно, лучше. А в том, что ты точно знаешь, что все кругом – твои друзья и близкие, все тебя любят, а ты любишь их. Ты радуешься ветру, солнцу, грозе, а главное, своей молодости и чистоте…
Олегов хотел возразить своему оппоненту, сказать, что благополучие таких вот безмятежных счастливцев держалось на эксплуататорском труде рабочих, но постеснялся, и только несколько нервно помешивал ложечкой чай в стакане. Разговор перешел на другую тему, но Егор продолжал угрюмо молчать и дуться.
После завтрака, когда все поднялись из‑за стола, Коломенцев наклонился к уху Олегова:
– Не желаете прогуляться со мной по лесу? Хочу обозреть окрестности.
Егор молча кивнул.
– Мы недолго, – извиняющимся тоном обратился Коломенцев к Людмиле.
– А можно и мы с вами? – запросились дети.
– В другой раз! – сердито отрезал отец.
Олегов и сам не мог понять причин недовольства визитом своего нового знакомого, почему сердится на него. Только ли дело в несколько двусмысленных разговорах Коломенцева? Нет ли тут иной причины? А может, он ревнует его к Людмиле? Глупости! Коломенцев ей не то что в отцы, в деды годится. А может, все вместе: некое чувство зависти к столько повидавшему, нестандартно мыслящему человеку, ощущение чужого превосходства, да и ревность… Чего уж скрывать от самого себя – и это тоже…
Он шел по тропинке среди сосен, занятый своими мыслями, даже не замечая, что следом шагает Коломенцев. Тропинка расширилась, превратилась в широкую тропу, а потом и в торную дорогу. Коломенцев шел рядом, но молчал. Видно было, что ему просто нравится брести по чистому сосновому бору, поддевать носком башмака сухие шишки и отпинывать их в сторону. Наконец он не выдержал:
– Куда мы движемся?
Олегов пожал плечами:
– Гуляем. Вы же сами просили показать вам окрестности.
– Ну да, ну да…
Они подошли к станции. На перроне в этот час никого не было, только бродячая собака нехотя глодала замусоленную кость.
Поднялись на железнодорожную насыпь, перебрались через пути и вновь пошли по дорожке вперед.
Егор только теперь понял, что, сам того не желая, идет в сторону деревенского кладбища. Вскоре среди берез показались кресты, облезлые деревянные оградки и холмики.
– Погост? – удивленно сказал Коломенцев.
– Да. Где‑то здесь схоронили Пеликана, – пояснил Олегов.
– Покажите его могилу.
– К сожалению, не знаю места.
– А если поискать?
– Я пытался. Безрезультатно. Думаю, на ней нет даже символического надгробья.
– Странная жизнь, странная смерть…
– Почему странная?
– Человек, достигший столь высоких степеней посвящения, успокоился вдали от родной Праги, и даже место захоронения его неизвестно. – Он задумался. – Хотя…
– Что – хотя?
– Возможно, в этом и было его предназначение.
– Не понимаю.
– Пеликан, согласно мистериям розенкрейцеров, – птица, приносящая себя в жертву Палладию.
– Палладию?
– Божку розенкрейцеров. Его образ они заимствовали у тамплиеров. У тех имелся Бафомет – козлоногое человекоподобное существо с двумя лицами: мужским и женским. Образ, как бы соединяющий в себе мужчину и женщину, разумных существ, обуреваемых животной страстью. На чреве Палладия располагается роза на кресте. Пеликан – жертва во имя размножения, зарождения новой жизни, возникшей из животной страсти.
– По‑моему, Пеликан – обычная чешская фамилия.
– Конечно, вы правы. Это может быть простым совпадением, но я сразу насторожился, когда услышал от вас про Пеликана.
– Вы разобрали рукописи?
– Только отчасти. Но тем не менее удалось прояснить многое.
– А именно?
– Согласно некоему плану накануне войны пражские розенкрейцеры отправляют экспедицию в Россию.
– Это я знаю.
– Не перебивайте, пожалуйста. Так вот, цель экспедиции – Грааль.
– Что?!
– Да‑да. Именно Грааль!
Олегов расхохотался:
– Так я и думал. Ни больше ни меньше! И Грааль, конечно, находится в Тихореченске или в его окрестностях. Уж не на станции ли Забудкино?
– Подождите с вашей иронией. Вы хоть представляете, что такое Грааль?
– Емкость. Во время распятия Христа в нее собрали кровь из его ран. Священный, чудодейственный сосуд.
– Не сосуд, а чаша…
– Пускай чаша. Помню, помню… Вагнеровские оперы, Лоэнгрин… Парсифаль… Как будто рыцари давали обет найти этот сосуд во что бы то ни стало.
– Чашу!
– Да, чашу. Они колесили по свету и каждого встречного спрашивали: не видал ли тот Грааль. Даже термин такой был: «граалить».
– Это вы Марка Твена начитались – «Янки при дворе короля Артура».
– Возможно. То‑то я думаю: тамплиеры, розенкрейцеры, а теперь еще и Грааль.
– Ваш скепсис мне понятен, и все же извольте выслушать.
Но Олегова понесло.
– В поисках Грааля неведомый Пеликан залетел в Россию. Идет война, весь мир перевернулся, а он ищет… Что ж. У каждого своя стезя. Но, как я догадываюсь, не находит чудодейственной чаши. Иначе война бы прекратилась, настал бы мир и всеобщее благоденствие. С горя несчастный граальщик бросается под поезд, предварительно описав свои злоключения. Но тут появляется еще один соискатель, – Егор выразительно посмотрел на своего спутника. – Этот, так сказать, рыцарь… печального образа, – Егор ехидно ухмыльнулся, – решает продолжить дело Пеликана, а мне, как я полагаю, отводится роль Санчо Пансы. Но я не хочу граалить. Я…
– Молчать!!! – вдруг рявкнул Коломенцев, да так страшно, что Олегов от неожиданности вздрогнул и действительно замолчал.
Коломенцев побелел, ноздри его раздувались от гнева, глаза сверкали.
– Я не позволю… – чуть сбавив тон, произнес он. – Я слушал вас. Извольте выслушать, а потом иронизировать.
Олегов и сам понял, что наговорил лишнего. Его речь действительно звучала оскорбительно. И чего завелся?
– Извините, – произнес он в сторону.
– Принимаю. – Голос Коломенцева зазвучал как обычно. – Присядем. – Он указал на довольно ветхую скамейку перед могильным крестом, на котором было написано: «Ефросинья Егоровна Морянина. Вдова».
– Отдохнем от бессмысленных споров возле усопшей Ефросиньи, упокой, Господи, ее душу. Наберитесь терпения, мой друг, и послушайте. Как я уже говорил, из записок Пеликана следует, что он и, видимо, еще несколько человек сопровождали детей до Тихореченска. Откровенно говоря, я действительно не понял, для чего была организована эта экспедиция. Пеликан пишет об этом весьма туманно. Якобы на поиски Грааля – именно так написано в тексте, хотя это и вызывает у вас смех. Но сначала – что такое этот самый Грааль. Вы совершенно правы, когда вспоминали, что Грааль – чаша, в которую была собрана кровь распятого Господа. Собрал ее Иосиф Аримафейский, тот самый, кто снял тело Иисуса с креста. Другими словами, это главная реликвия христианства. В западноевропейских средневековых легендах говорится, что эту реликвию безуспешно искали многочисленные рыцари, в частности, рыцари Круглого стола. Местонахождение Грааля – таинственная гора Монсальват и не менее таинственный замок Карбоник. Называют и монастырь в Гладстонберри, в Англии, где якобы похоронен король Артур.
– Но ведь речь всегда идет либо о Западной Европе, либо о Ближнем Востоке, – перебил его Егор.
– Погодите. Понятие «Грааль» может означать вовсе не конкретную чашу Иосифа Аримафейского. Грааль – символ, который никогда не будет доступен непосвященному, но и посвященному, достойному, он приоткрывается лишь после невероятных испытаний, да и то не всегда. То есть я хочу сказать: розенкрейцеры зашифровали под понятием «Грааль» нечто в высшей степени таинственное и недоступное.
– Но что?!
– Не знаю, но надеюсь узнать. Слушайте дальше. Вместе с рукописями и книгами вы отдали мне квитанции денежных переводов. Покойный Пеликан отправлял деньги на адрес неких Десантовых. Я, естественно, поинтересовался этой фамилией. В живых остались только брат и сестра Десантовы. Внимание! Именно брат и сестра! Близнецы! Родители их репрессированы в конце сороковых годов, тетка умерла три года назад.
– И что в этих близнецах необычного?
– Да в общем‑то ничего, – замялся Коломенцев, – рядовые судьбы. Брат несколько раз судим, сестра работает в больнице, замужем… Но вот что настораживает. Они родились 6 июня 1936 года.
– Что же тут странного? Родились и родились.
– Странная дата, шестое число, шестой месяц и третья шестерка – последняя цифра года. 666.
– Я не совсем понимаю.
– Число зверя. Из Апокалипсиса. «И грядет зверь с числом 666, имя ему Антихрист».
Олегов хмыкнул.
– За точность цитаты не ручаюсь, однако суть передаю правильно.
– Но ведь тысячи людей родились в этот день, а есть и другие числа: 6 июня 1946 года, 56 года и так далее.
– Согласен. Возможно, простое совпадение. Но в дате рождения фигурирует и цифра 36, для розенкрейцеров имеющая магическое значение… Теперь обратимся непосредственно к фамилии. Десантовы… Звучит не очень‑то по‑русски.
– Почему? Десантники… Части специального назначения.
– Конечно, возможно происхождение фамилии от этого понятия, но слово «десант» появилось в русском языке относительно недавно… Короче говоря, я предположил, что фамилия Десантов – русифицированная итальянская фамилия Де Санти. Если допустить такой поворот, то очень легко выяснить, кто такие эти самые Де Санти.
– Ну и кто?
– Первый Де Санти появился в России в 1798 году, куда прибыл вместе с многочисленной депутацией рыцарей Мальтийского ордена. Как вам известно, император Павел I в свое время был избран Великим магистром Мальтийского ордена. Шло противостояние Франции и России, и мальтийские рыцари стали одной из карт в этой игре.
Егор кивал головой и рассеянно смотрел по сторонам, ему было нестерпимо скучно от всех этих исторических реминисценций. Он мельком глянул на надгробье Ефросиньи Моряниной. А знала ли вдова, что существует остров Мальта? Скорее всего, нет. Скорее всего она не прочитала ни одной книги и гнула спину спозаранку и дотемна в колхозе, на станции и дома, получала тумаки от пьяницы мужа, но все равно вопила в голос, когда он помер. Она растила детей, молилась Богу и жила простой, почти растительной жизнью, не подозревая, что существуют какие‑то розенкрейцеры и Пеликаны. Но, что страннее всего, этот таинственный Пеликан лежит где‑то рядом с ней, человек из другого мира, непостижимым образом заброшенный сюда, в глубь России.
– Вы меня не слушаете? – неожиданно спросил Коломенцев.
– Почему же, слушаю, конечно… Ваши гипотезы очень интересны. Де Санти… Потомки мальтийских рыцарей, и, само собой, розенкрейцеры…
– Вот именно это я и хотел сказать.
– А теперь позвольте мне. У меня на этот счет есть своя гипотеза. Правда, менее романтизированная. Некий чех, или кто он там, бежит из оккупированной Праги. Бежит не один, а с детьми, которых он по какой‑то причине не хочет бросить. Он попадает сначала во Львов, а потом, когда территория Западной Украины становится советской, дальше – в Россию. Таких, как он, – десятки тысяч, если не сотни. Почему он бежит от немцев, я не знаю. Скажем, он – еврей или дети – евреи. Но ничего таинственного в этой истории нет, уверяю вас. Дальше детей приютили добрые люди, возможно, родственники. Он остается один. После войны возникают разные сложности, в силу которых возвращение на родину невозможно. От нечего делать он начинает вести дневник, хотя на самом деле это вовсе не описание реальных событий, вернее, переплетение реальности и вымысла. Допускаю, что дома, в Праге, он имел отношение к какому‑то оккультному кружку, именно это и легло в основу его бредовых писаний. Потом этот человек умирает. Спустя годы я нахожу рукописи и, вместо того чтобы попросту их сжечь, заинтересовываюсь и знакомлюсь с вами… Меня эти бумажки заинтересовали от нечего делать, а вас увлекли всерьез. Но я не верю ни в какие числа, ни в каких розенкрейцеров и мальтийцев.
В двадцатые, тридцатые, сороковые годы перетряхнули страну так, что даже если они и существовали, то просто не могли уцелеть. Но самое главное – наличие сверхъестественных сил предполагает сверхъестественные ситуации. Ничего подобного, как вы подтверждаете, нет.
– А может быть, мы просто о них не знаем? – сказал Коломенцев.
– Возможно. Но вот когда узнаем, тогда я и поверю вашему рассказу.
– Значит, вы отказываетесь распутать эту историю вместе со мной.
– Отказываюсь. По натуре я не сыщик. Придется влезать в чужую жизнь, расспрашивать, приставать к совершенно незнакомым людям. Для чего? Чтобы удовлетворить свое любопытство? Но мне это не нужно! Мне и так хорошо. Без розенкрейцеров и рода Де Санти! Я отдыхаю…
– Понимаю, – сказал Коломенцев, – тогда позвольте откланяться. Вы, конечно, совершенно правы. А я, старый дуралей, действительно сую нос куда не следует. Еще раз прошу прощения.
– Возможно, и я был не совсем тактичен.
– Довольно реверансов. Прощайте!
– Вы что же, не зайдете к нам?
– Передайте мои искренние извинения вашей очаровательной жене и детям, жаль, что не доведется вновь увидеться.
– Почему же? Приезжайте. Мы всегда рады.
Коломенцев насмешливо и одновременно грустно усмехнулся и приподнял шляпу.
– А где же Игорь Степанович? – удивленно и растерянно спросила Людмила, когда муж вернулся домой один.
– Уехал, – односложно ответил Егор.
– И даже не зашел попрощаться? На него это не похоже. Ты что, обидел его?
– С чего ты взяла?
– Говорю, не может воспитанный человек ни с того ни с сего уехать вот так, не прощаясь.
И тогда Олегов, запинаясь и путаясь, рассказал про разговор на кладбище, прибавив собственную оценку Коломенцева.
– Дурак ты! – неожиданно резко сказала жена. – Все из себя идейного корчишь. Не наш… не советский… боюсь связываться… Может, человеку просто тоскливо одному, вот он и приехал в гости, детей порадовал, меня… Торт вон привез. А вся эта псевдоисторическая галиматья – просто повод для визита.
Олегов поморщился. В словах жены явственно звучал упрек, и упрек, видимо, справедливый. Однако он был рад, что избавился от подобного знакомства. Пускай проводит изыскания самостоятельно.

ГЛАВА 7

Выскочив из дома, где произошли столь странные события, Валек побежал куда глаза глядят. Он бегом пересек поселочек, выскочил на обширный пустырь, заросший бурьяном, и только тут остановился и перевел дух.
Карманы пиджака, набитые золотом, оттянулись книзу, грозя лопнуть. Но добыча сейчас нисколько не интересовала Валька, он думал только об одном: как бы поскорее добраться до дома, упасть на раскладушку и забыться.
«Что же произошло? – вновь и вновь повторял он про себя. – Как могло случиться, что мертвые собаки, более часа валявшиеся без движения на солнце, вдруг ожили и набросились на Ушастого и почему не тронули меня?» А последние слова старого вора: «За что?» Ведь они были обращены к нему – Вальку.
Передохнув, он вновь хотел броситься бежать, но опомнился, поняв, что, передвигаясь таким образом, привлекает к себе внимание, и перешел на обычный шаг. Сейчас бы закурить. Он сунул руку в карман, но сигарет там не оказалось, зато нащупал продолговатый предмет и вытащил его. Бритва! Валек открыл ее. Лезвие ярко блеснуло на солнце. Совершенно чистое, без единого пятнышка.
Валек размахнулся, собираясь закинуть бритву в бурьян, но почему‑то передумал и снова сунул опасную вещицу в карман. На него вдруг нашло странное отупение: наподобие того, какое он пережил после визита к старухе. Происшествие в доме, страшная смерть Ушастого – все вдруг ушло в самый темный уголок сознания и затаилось там. Отношение к только что пережитому резко изменилось. Все случилось вроде бы не с ним, а с кем‑то посторонним.
Валек вовсе забыл о своем желании добраться до постели и поскорее уснуть. Он сел на трамвай, доехал до центра и пошел в кино. В буфете кинотеатра выпил кружку пива, потом в фойе разговорился с какой‑то девицей, потом в темном зале сел рядом с ней, благо на сеансе народу оказалось немного. Фильм назывался «Исправленному верить» и рассказывал об освободившемся из тюрьмы уголовнике. Тот встал на трудовой путь, полюбил хорошую девушку и даже помог разоблачить своих бывших товарищей‑воров. Тема, казалось, должна была заинтересовать Валька, но он остался к фильму совершенно равнодушным и смотрел на экран лишь время от времени, большую часть сеанса стараясь вплотную познакомиться с упомянутой девицей. Та, впрочем, не возражала. После кино Валек отправился в гости к девице, жившей в общежитии. Короче говоря, Валек вернулся домой только утром следующего дня. В квартире никого не было: сестра и ее муж ушли на службу. Сам Валек работал во вторую смену. Он перекусил, почитал какую‑то книжонку и завалился спать. Проснувшись в два часа дня, он вновь поел и отправился на смену. Пиджак он не надел, а про золото, лежащее в нем, забыл начисто. Выйдя из проходной после смены, он остановился, пригладил ладонью мокрые после душевой волосы. Что‑то назойливо долбило сознание изнутри, досаждая словно больной зуб. Но что, он никак не мог вспомнить. Валек медленно побрел домой по ночному городу.
Было тепло и тихо. Совсем недавно прошел дождь, и мокрый асфальт поблескивал в тусклом освещении уличных фонарей. Пахло прибитой пылью, травой, ночными цветами. В такую ночь хорошо сидеть в каком‑нибудь парке на скамеечке и обнимать хорошую девушку. Валек вспомнил о своей знакомой, но для визита к ней было уже слишком поздно.
– Эй, земляк, огонька не найдется? – услышал он рядом и, мельком глянув на темный силуэт, машинально полез в карман за спичками. В тот же миг в голове у Валька как бы лопнула лампочка, и он потерял сознание.
Валек открыл глаза и понял, что находится в каком‑то полутемном душном помещении наподобие подвала. Да к тому же связан. Нестерпимо болела голова. Он снова закрыл глаза.
– Вылей на него ведро, – услышал он чей‑то голос.
Его окатили водой, потом кто‑то сапогом больно пнул по ребрам.
– Эй, придурок, вставай!
– Да как он встанет? – сказал другой голос. – Он же связан.
– Так помогите ему! – повелительно произнес первый голос.
С двух сторон Валька грубо схватили и поставили на ноги.
– Очухался? – спросил первый голос. Валек открыл глаза и разглядел, что перед ним стоит немолодой невысокий плотный человек, показавшийся смутно знакомым. Рядом с ним находились еще два здоровенных детины.
– Узнаешь меня? – спросил плотный.
– Не‑а, – через силу произнес Валек.
– Неужели?! А мне кажется, ты меня знаешь. А?
Валек промычал что‑то нечленораздельное.
– Не понял? Придуривается, сука! Сеня!..
Один детина что есть силы врезал Вальку по почкам.
От нестерпимой боли Валек согнулся пополам, но упасть ему не дали.
– Еще? – поинтересовался плотный.
– Не надо, – промычал Валек.
– Надо или не надо – мне решать. Станешь хорошо себя вести, особо мучить не будем. Ты понял? А теперь начинай говорить.
– Что?
– Что?! – и плотный с силой ударил Валька по лицу, отчего голова больно стукнулась о стену. – Что, спрашиваешь?! Кто залез в мой дом? Перевернул все сверху донизу! Не ты ли? Кто увел золото и деньги? Не ты?! – Его снова ударили, на этот раз в живот. – Твоя фамилия – Десантов? Валек Десантов?
– Да.
– Молодец! Вчера ты и твой подельник, которого ты замочил, – Ушастый, залезли ко мне в дом. Говори, тварь!
Валек кивнул.
– Ушастого я нашел во дворе с перерезанным горлом. Твоя работа?!
– Не‑а…
– Сеня!
Искры посыпались из глаз Валька.
– Ну!!!
– Я… Я…
– Чего ты якаешь? Семен, тащи коловорот.
– Видишь? – перед глазами Валька потрясли здоровенной железякой. – Отличный коловорот. Дырки делает только так. Сейчас мы в твоем брюхе дыру вертеть будем. Сначала одну, потом другую. Посадите его на стул.
Валька подняли как пушинку и кинули на стул.
– Привяжите, чтоб не свалился!
Это было исполнено.
– Значит, так, – сказал плотный коротышка, – последний раз спрашиваю! Дальше будем оперировать.
– Я не знаю…
– Что ты не знаешь?!
– Кто убил Ушастого… Это собаки…
– Какие собаки! Собак вы прирезали. Сначала дали отраву, а потом ножичком по горлу. Да и какая мне разница, кто замочил твоего дружка. Или с вами еще были люди?
– Только я и он, – сказал Валек.
– Так. Уже лучше. Кореша своего ты прирезал, но почему‑то не взял деньги. Они в мешке возле трупа валялись.
– Я испугался.
Присутствующие захохотали.
– Пугливый он, – сказал коротышка. – Горло резать не боится, а деньги взять, видишь ты, испугался. Ладно, трусишка. С деньгами все ясно, а где золото?
«Золото, – пронеслось в голове у Валька, – оно так и осталось в пиджаке. Если сказать, то они сейчас нагрянут к сестре. Что же ответить?»
– Я его спрятал.
– Где?
Валек молчал.
– Ладно. Сеня, начали!
Холодное жало сверла уперлось в живот чуть выше пупка. Сеня крутанул коловорот, и страшная боль пронзила все тело.
– Ори сколько угодно, – сказал коротышка, – никто тебя здесь, кроме крыс, не услышит. Вот крысы – те, конечно, заинтересуются твоими воплями. Потому что очень скоро ты станешь для них обедом… и завтраком, и ужином. С недельку они тобой попитаются. Будешь говорить?
– Буду.
– Давай. Сначала, кто навел на хату?
– Рыба.
– Он же чалится в домзаке?
– Ушастый с ним сидел…
– Ясно. Рыба, значит. Ладно! И тому недолго жить осталось. Там же, в лагере, его и замочим. Это он так за доброту мою отплатил. Замочим, замочим… не беспокойся. Дальше.
– Чего дальше?
– Как вы меня пасли, откуда про тайники узнали? Про них и Рыба не знал. Говори, откуда!
– Нашли.
– Врешь, падла! Их не так просто было найти… Ну, допустим… Теперь главное – где золото.
– Я его спрятал.
– Где?
– В цеху.
– В цехе? Врешь. Кто же там прячет? Столько народу… Сейчас поедем и проверим. Если врешь, то коловорот покажется тебе детской игрушкой. Долго мучить будем… А вообще вы, конечно, артисты. Думали обчистить старика Русичева, меня то есть. Артисты! Ушастого каждая собака знает. Да и тебя… И в пивнушке, и на базаре вас вместе видели. Но зачем ты его кончил? Не поделили? Тогда почему не взял деньги? Непонятно.
– Не убивал я…
– Тогда кто?
– Не знаю… Собаки…
– Опять он про собак!… Ладно. Ушастого твоего мы схоронили, правда, без поминок обошлись, а скоро рядом с ним и тебя положим. Если, конечно, золото не отдашь, а если отдашь – отпустим. Живи, гнида.
«Как же, ты отпустишь, – подумал с тоской Валек, – только отдай ему золото, сразу кранты. Ладно бы только ему. А Катя, зятек?.. Их тоже скорее всего пришьют».
– Так на заводе, говоришь, золото спрятал. А где именно?
– В старом колодце.
– Проверим, прямо сейчас и проверим. Рисуй, где колодец?
– Вы без меня не найдете.
– Ты нарисуй, а там посмотрим. Развяжите ему руки.
Соображай, Валек! Так. Сейчас освободят руку. Дадут карандаш, бумагу… Как же выиграть время? Допустим, нарисует он схему местонахождения несуществующего колодца. Сколько на это уйдет времени? Самое большее – полчаса, если, конечно, придуриваться, что никогда в жизни не держал карандаша в руке. Дальше. Сколько поедет проверять? Один? Скорее всего отправятся вдвоем. Одному хозяин не доверит столь щекотливое дело. Поедет, надо думать, сам. Его – Валька – опять свяжут. Долго ли будут ездить? Час, два?.. А потом? Будут пытать дальше. До тех пор, пока он не скажет, где золото, его не убьют. Интересно, который сейчас час. Когда вырубили, было почти двенадцать. Везли, тащили, ждали, пока очухается. Значит, часа два ночи. Он сможет протянуть время в лучшем случае до пяти утра. В лучшем! Потом снова будут бить. Не смертельно, конечно, чтобы боль и страх остались. Так или иначе, он скажет. Тогда они отправятся в квартиру сестры. Это и есть самое главное. Сестра работает с восьми, до своей больницы добирается за полчаса, перед этим отводит ребенка в ясли. Выходит обычно в семь. Зять отправляется на работу одновременно с ней. После семи их уже не будет дома. Вот тогда можно и сказать, где золото. Они явятся в пустую квартиру, заберут цацки, а его, конечно, кончат. Но только его! Ни сестры, ни ее семьи не будет, а значит, нет и свидетелей. Тогда их скорее всего не тронут. Попробую протянуть.
– Сколько сейчас времени? – спросил Валек.
– А тебе зачем? – откликнулся коротышка.
– С трех до половины четвертого рабочие идут в столовую, народу в цехе почти не остается, тогда проще незаметно подобраться к колодцу. А может, меня с собой возьмете? Тогда мы мигом обернемся.
– Нет уж. Сиди тут. Оставляю тебя с Сеней. А, Семен?
– Можно, – пробурчал громила, подав голос в первый раз за все время.
– Ты сейчас нам нарисуешь план, – продолжил главный, – и упаси тебя нечистый взять нас на понт. Тогда тебе точно вилы!
Принесли карандаш и школьную тетрадку в косую линейку.
– Давай, корябай, – сказал Русичев.
– Я и рисовать‑то не умею, – пробормотал Валек.
– Чего?! Ты эту придурь брось! Я тебя что, картину заставляю малевать? Рисуй, урод!
– Ага. – Валек взял карандаш. Он поплевал на грифель и приготовился чертить.
– Ты чего это, придурок, на карандаш плюешь, – окрысился хозяин, – он не химический, а обыкновенный.
– С зоны привычка, – начал оправдываться Валек, – там только химические… Ладно, – он изобразил прямоугольник. – Это цех. Тут вот пути. Понятно?
– Давай‑давай.
– Это переезд.
– Ты что же, план всего завода рисовать задумал?
– Зачем всего? Не волнуйся, начальник, все будет нормалек. Тут вот стоит будка. Железная. – Валек, высунув язык, стал изображать будку и что есть силы надавил на карандаш. Грифель хрустнул и сломался.
– Ой, – удивился Валек, – карандаш крякнул. – И тут же получил мощный удар по голове и слетел со стула.
Вдогонку последовало несколько увесистых пинков.
– А теперь вставай, урод, – сказал Русичев, – и если еще раз сломаешь школьную принадлежность, снова будем дырку в тебе сверлить. Въехал?
Минут десять Валек изображал невероятное усердие. Ему не мешали. Наконец он сказал:
– Все.
– Который колодец? – спросил хозяин.
– Вот он, – ткнул карандашом в план Валек. – На самом дне слева от скобы есть ниша, она заложена двумя кирпичами, выньте кирпичи, там золото. Только без фонаря делать нечего.
– Разберемся. Иван, поехали. А ты сиди здесь. Сеня, отвечаешь головой!
Когда они ушли, Валек наконец как следует огляделся. Он находился в небольшом подвале, освещенном двумя керосиновыми лампами. Кроме стола, на котором стояли лампы, пары стульев, в помещении ничего не было. Сеня снова связал Вальку руки и оставил лежать в углу.
– Ты бы мне хоть тряпку подложить дал. Каково на бетоне прохлаждаться…
– Ничего, – равнодушно сказал Сеня, – не успеешь заболеть.
– Этот Русичев, он кто?
Сеня молчал.
– Пахан ваш?
Сеня сплюнул и взял лежащий на столе коловорот.
– Будешь впустую базарить, дырку сделаю.
Валек замолчал и задумался. Все. Кранты! Через час приедут, тогда держись. Он незаметно для себя задремал.
Проснулся Валек от звука голосов. В помещении находилась все та же троица. Русичев непрерывно матерился.
– Всю ночь по этому… заводу лазали… Ты понимаешь, Сеня, как какие‑то сантехники… по колодцам… шныряли… Я… руку себе ободрал, Ивану… крышкой палец… придавило. В один залезли – ни… в другой – ни… Не, ты понял! Этот петух… нас за фраеров держит!
– Кончать его? – равнодушно спросил Сеня.
– Какой… кончать, а золото?! А золото, я тебя… спрашиваю, коту под хвост?!! Нет, погодь кончать. Мы его сначала до такого состояния доведем, что любо‑дорого смотреть будет. Ты, Сеня, коровушек освежевываешь, а с него шкуру снять можешь?
– А чего, – все так же равнодушно произнес Сеня, – запросто.
– Слышал, урод?! – обратился хозяин к Вальку. – Сеня у нас мастак. Освежует, что твоего барашка. И учти, ты после того как с тебя шкуру снимут, еще жить будешь. То есть, конечно, недолго, но для тебя время вечностью покажется. У тебя один выход: расколоться. Скажешь, где рыжье, – прикончим без мучений. Не скажешь – пеняй на себя! Для начала, Сеня, сними с него кусок шкуры со спины, чтобы понял, какие будут ощущения.
Сеня вышел из подвала, но скоро вернулся, неся в руках какие‑то поблескивающие штучки. Русичев выхватил у него из рук одну – небольшой серповидно изогнутый нож.
– Вот, смотри. Остер, что бритва.
«Бритва!» – пронеслось в мозгу у Валька. Почему тогда у старухи он не смог ее найти, и вдруг она оказалась у него в кармане? Ведь этого просто не может быть. Почему в сознании всплыло лицо сестры? Бритва?! Как же это так? Бритва!!! «За что?» – умирая, спросил Ушастый, и в тот миг бритва тоже была в руках у Валька…
Бритва… и Катя?! Но какая связь? Или?..
– Иван, посвети, – произнес Сеня. Он приблизился к Вальку, перевернул его на живот и с треском сорвал рубашку.
Иван был рядом и высоко держал в руках керосиновую лампу. Рябое лицо абсолютно ничего не выражало. Неожиданно лампа выскользнула у него из рук и с мелодичным звоном упала на пол. При этом штаны Ивана занялись неярким пламенем.
– Ты что делаешь, идиот!!! – заорал Русичев.
Сеня отпрянул от Валька и недоуменно смотрел на происходящее. Иван между тем, ничего не предпринимая, остолбенело стоял на одном месте. Пламя поднималось все выше, а он то ли не чувствовал боли, то ли пребывал в ступоре.
– Семен, туши его!!! – орал хозяин, бестолково мечась по подвалу.
– Чем?
– Не знаю!!! Он же сгорит!!!
Но ни песка, ни тем более огнетушителя в помещении не имелось.
– Беги наверх за одеялом! – заорал Русичев, обращаясь к Сене. В этот миг до сих пор стоявший столбом Иван вдруг неистово рванулся и свалил стол, а вместе с ним и вторую керосиновую лампу. У лампы почему‑то не был завинчен колпачок наливного отверстия. Керосин выплеснулся, попал на одежду Русичева, и тот тоже загорелся.
Валек лежал в своем углу и с огромным удивлением наблюдал за всем происходящим. Неожиданно его осенило: ведь можно бежать. Руки, конечно, связаны, а ноги ведь нет. Опираясь спиной на стену, он попытался подняться.
– Куда?! – заверещал Русичев, бросаясь к Вальку.
Ударом головы в живот он сбил Русичева с ног.
– Семен! – завопил Русичев. – Мочи этого урода!!!
Но Семен куда‑то исчез и не показывался.
Между тем огонь, хотя и медленно, полз вверх по одежде хозяина. Русичев захлопал по телу руками, пытаясь сбить огонь. Высвеченное пламенем лицо искажалось от боли, он что‑то нечленораздельно кричал, потом упал и стал кататься по полу. Иван, загоревшийся первым, был весь охвачен огнем. Он уже не метался, а рухнул на пол и полыхал, словно автомобильный скат, жирным, коптящим пламенем.
Валек снова поднялся на ноги. Он хотел было бежать, но, пораженный невероятным зрелищем, застыл, созерцая, как горят его мучители. Но почему?! С какой стати они загорелись? Сколько в лампах керосина? Мизер! А полыхают они, словно на них вылили по нескольку ведер.
Но размышлять было некогда. Он, несмотря на связанные руки, бегом поднялся по ступенькам и оказался в уже знакомом помещении. В комнатах горел электрический свет, к которому примешивались какие‑то странные отблески. Валек, несмотря на критичность ситуации, заглянул за полуоткрытую дверь и увидел Сеню, который неуклюже ворочался на полу, тоже весь охваченный огнем. Загорелась уже и мебель, находившаяся в комнате. Потом Валек услышал истошный женский крик и, не дожидаясь появления нового персонажа, рванул что было сил прочь.
На улице уже рассвело. Он обернулся на дом. В окнах были видны языки пламени.
«Туда вам и дорога», – удовлетворенно подумал Валек и устремился прочь через уже знакомый пустырь.

ГЛАВА 8

– Вы к кому?
Валерий Яковлевич Жданко остановился и оглянулся.
Спрашивала женщина, сидевшая в небольшой нише за маленьким столиком с телефоном и настольной лампой‑грибком.
В руках у привратницы было вязание.
– К Донским, – ответил Валера.
– По какой надобности?
«Ишь ты, какие строгости, – про себя удивился Валера, – прямо как в обкоме партии». Тут он вспомнил, что дом ему обозначили именно обкомовским, и усмехнулся.
Женщина по‑своему поняла его улыбку. Лицо ее окаменело, губы сжались в ниточку.
«Сейчас достанет револьвер и пристрелит», – еще шире улыбаясь, решил Валера. Он снисходительно посмотрел на строгую привратницу.
– Я вас спрашиваю, по какой надобности идете к Донским? – ледяным тоном повторила женщина.
– Мне назначено.
– Минуту, – она сняла телефонную трубку и набрала номер.
– Елена Сергеевна, тут к вам молодой человек пришел. Как ваша фамилия, юноша?
– Жданко, – ответил Валера, оценив презрительное «юноша».
– Проходите, да не по лестнице. У нас в доме лифт имеется. Или вы на лифте никогда не поднимались?..
«А сейчас я ее… – злорадно решил Валера. – Будет знать свое место».
Он приблизился к столику, за которым сидела суровая стражница, достал из кармана красную книжицу с золотым тиснением и поднес ее к глазам женщины.
– Комитет государственной безопасности!
Лицо привратницы колыхнулось, словно желе на блюдце. Она судорожно сглотнула:

– Слушаю вас.
– Донские здесь давно живут?
– Дайте‑ка посмотреть ваш документик, – женщина, видать, была битая‑перебитая.
Валера развернул удостоверение и поднес прямо к ее носу.
– Ну да, ну да, конечно… Извините, если обидела невзначай. Давно живут. Давно… Что вас еще интересует?
Валера сурово нахмурился и направился к лифту, спиной чувствуя злой взгляд привратницы. Он был доволен. Перепугал наглую тварь. А может, и свалял дурака. Ведь ясно, если кагэбэшник идет к людям, он скорее всего выяснил всю их подноготную, а уж как давно они здесь живут – знает наверняка.
И действительно, перед тем как отправиться по адресу, который фигурировал в анонимном письме, Валера навел справки о Донских. В принципе, а почему он должен верить анонимкам? И чему, собственно, верить? Ведь названы только адрес и фамилия. Мол, это те, кого вы ищете. Но он и сам точно не знал, кого ищет. А аноним, выходит, лучше его осведомлен об объекте поиска?
Итак, Донские. Первая же справка, выданная в паспортном столе, насторожила. Елена Сергеевна и Станислав Сергеевич Донские проживали… Адрес он уже знал. Брат и сестра. Близнецы. Обоим по 23 года. Уроженцы Тихореченска. Дата рождения: 6 июня 1936 года. Вот! Он сразу обратил внимание. Дата рождения Донских совпадает с датой рождения Десантовых. И те и другие – близнецы. Совпадение? Возможно. Но уж больно невероятное. С другой стороны, возможно, именно из‑за совпадения сроков рождения аноним и навел на Донских. Допустим, желает отвлечь внимание от Десантовых. А кроме даты рождения, что еще подозрительно? Родители Донских погибли три года назад в автомобильной катастрофе. Отец – крупный хозяйственник, руководитель машиностроительного завода, мать – домохозяйка. У «Победы», в которой они ехали, внезапно отказали тормоза, и она рухнула с моста в реку. Дети остались сиротами. Впрочем, они были уже взрослыми. Елена Сергеевна – медик, работает в городской больнице после окончания Тихореченского медицинского института. Еще одно совпадение: Екатерина Десантова тоже работает в городской больнице. Ее брат Станислав – инвалид с детства, парализован вследствие перенесенной инфекционной болезни.
Последний, к кому обратился за справками Валера, был участковый – молодой улыбчивый лейтенант милиции.
– Донские? – переспросил он. – Не знаю, что и сказать… Понимаете, дом, в котором они проживают, да и весь квартал населяют, как бы выразиться… большие люди, – нашел он подходящее слово, – разные начальники: промышленные, партийные, торговые… Словом, хозяева. – Он сделал ударение на последнем слоге. – Конечно, не только они. Простых тут намного больше, но все равно отношения в этом квартале не такие, как всюду. Простой народ – вроде пришибленный. – Он смутился, видимо, тотчас пожалев, что подобрал не совсем уместное определение. – Не то что пришибленные, а, так сказать, смирные. Если выпьют, то потихоньку, без битья стекол и танцев под гармошку. По стеночке ходят… Пытались тут некоторые права качать: мы, мол, рабочий класс. Укоротили. У нас умеют. Но, скажу откровенно, и начальство всякое бывает… Не будем тыкать пальцем. Но есть! Все есть! И пьянство, и бытовое разложение. Но про Донских ничего особенного сказать не могу. Я тут четвертый год, на этом участке то есть. Помню, только заступил на должность, а тут у этих самых Донских ЧП. Свалились с моста в реку. Сам‑то Сергей Сергеевич, отец ихний то есть, большой человек был… Тут я впервые на них внимание и обратил. На детей то есть. Дочка… – Он остановился, видимо, ища подходящие слова. – Очень красивая девка, а может, баба… Не замужем. Вы знаете, просто картинка. На похоронах вся в черном, на лице ни кровинки… Я потом дня два о ней думал… Хотя и женатый человек, – смущенно закончил он. – Сын Станислав. За гробом его в инвалидной коляске везли. Уж так мне их жалко стало. Она – красоты огромной, он – калека. За родителями жили как за каменной стеной. А тут такое горе! Ведь красоту порушить любой может, а калека – какой защитник, его самого щелчком убить можно. И в толпе, помню, все охали да ахали: «Как же… что же…» И вот я стал за ними присматривать, вроде шефство взял. Раз зашел, другой… Спрашиваю: «Не надо ли чем помочь… Не обижает ли кто?» Сама Елена Сергеевна со мной очень вежливо. «Нет, – говорит, – все у нас в порядке, не беспокойтесь». Потом я со старухой несколько раз поговорил. Старуха у них живет. Вроде домработница, а может, родственница какая дальняя. Хозяйство ведет, по магазинам ходит. А вечерами Станислава на коляске по двору катает. К ней подошел… Говорю: «Если кто пальцем тронет, сразу ко мне». Старуха, я бы сказал, довольно нелюдимая женщина, тоже вежливо поблагодарила. «Не беспокойтесь, говорит, понапрасну, все у нас в порядке». Я ходить к ним перестал, но все равно приглядываю. И вы понимаете! Что‑то у них не так…
– То есть?
– Не знаю. Не могу четко сформулировать. Ей, Елене, значит, двадцать четыре года, а до сих пор одна.
– Не так уж много, – шутливо сказал Валера.
– Правильно! – горячо заговорил участковый. – Но ни с кем не встречается. Никто ее до дому не провожает. Уж я бы знал. Допустим, не до романов. Брат – калека, родители недавно померли. Старуха еще эта… Кормить всех нужно. А врачам не так уж много платят. Значит, на две ставки, дежурства там… разное прочее. Но работает она мало. Едва ли на ставку. Потом, одевается, я вам скажу! Прямо как в заграничном кино! Откуда деньги? От родителей остались? – он пожал плечами. – Не знаю… Возможно. Допустим, вещи в скупку носит? Нет этого! Опять же уезжают они с братом два‑три раза в год. В Москву или еще куда…
– Вы что же, за ней следите?
– Не слежу я, дорогой товарищ, а присматриваю. На то я и участковый, чтобы о жильцах своих все до нитки знать. Должность такая.
Беседа с бдительным участковым ничего не прояснила, а еще больше запутала.
По правде говоря, Валера был заинтригован. И поэтому не стал тянуть с визитом. Вот только как объяснить свое появление?
«А скажу‑ка я правду, – решил Валера, – не всю, конечно, а основные данные». На том и порешил.
Обитую кожей дверь украшала медная табличка с гравированной надписью «Сергей Сергеевич Донской». Прежний хозяин, понял Валера, и нажал кнопку звонка.
Дверь тотчас открылась, на пороге показалась пожилая женщина со строгим лицом, она молча кивнула головой, предлагая заходить.
Валера последовал приглашению и оказался в огромной прихожей. Пожилая сразу же исчезла за тяжелыми бархатными портьерами, а вместо нее вплыла другая – высокая и молодая. В прихожей было полутемно, и Валера не сразу различил черты ее лица.
– Здравствуйте, – произнесла она низковатым, мелодичным голосом. – Это вы мне звонили?
Валера ответил утвердительно.
– Тогда проходите.
Жданко вошел в очень большую комнату и с некоторым смущением огляделся.
До сих пор он считал, что подобные квартиры существуют только в Москве, да, может, еще в Ленинграде, но никак не в провинциальном Тихореченске.
Прежде всего, конечно, размеры. Потом обстановка. Старая, но идеальной сохранности мебель сверкала в лучах предзакатного солнца ореховыми боками. Громадный синий с бледно‑розовым ковер лежал на полу, маленький рояль из красного дерева занимал угол, на стенах развешаны картины в дорогих рамах. Валера немного интересовался живописью и сразу определил, что перед ним полотна старых русских мастеров, конечно, копии, но весьма хорошего качества. О том, что это подлинники, он и подумать не мог.
Но вся обстановка меркла перед красотой хозяйки, которую наконец он разглядел как следует.
Перед ним стояла высокая стройная брюнетка с бледным лицом и огромными глазами. Бледность ее кожи скорее казалась матовой, чем мучнистой. Небольшой прямой нос с ноздрями, вырезанными чуть больше обычного, и маленький подкрашенный светлой помадой ротик завершали облик красавицы.
– Садитесь. – Она кивнула на небольшой кожаный диванчик. – Так зачем вы пришли?
– Видите ли, – неуверенно начал Валера, – я, собственно…
– Вы из органов?
– В некотором роде.
– Что значит – в некотором роде? – голос хозяйки звучал суховато и отчужденно.
– Я сотрудник одного из подразделений Комитета государственной безопасности Валерий Яковлевич Жданко.
– Елена Сергеевна, – представилась хозяйка и протянула руку.
Валера не совсем понял, что нужно делать: пожать ее или поцеловать. Поцеловать он не решился и пожал очень осторожно, точно стеклянную.
– Итак, Валерий Яковлевич?..
– Обстоятельства службы привели меня в ваш город, – туманно начал Валера.
– Так вы не из Тихореченска?
– Я из Москвы.
– Вот как! – В голосе Елены Сергеевны послышалось сдержанное любопытство.
Она отошла к окну, достала из стоящей на рояле шкатулки сигарету и закурила. Падающий из окна свет обрисовал ее стройную фигуру и чеканный профиль.
– Я расследую одну давнюю историю, – сообщил Валера, оторвавшись от созерцания хозяйки и переведя глаза на висевшую прямо перед ним картину, изображающую даму в амазонке, сидящую верхом на арабском скакуне.
– Похоже на Брюллова, – кивнул он в сторону картины, – хорошая копия.
– Вы разбираетесь в живописи?
– Немного. В детстве родители часто водили в Третьяковку, а потом мы всегда выписывали «Огонек», и тамошние репродукции…
– Но это не копия, – перебила его хозяйка, – а подлинник.
– Неужели?! – изумился Валера. Он всегда считал, что картины подобных художников находятся только в музеях.
Хозяйка молчала, терпеливо ожидая восторгов, но Валера перевел разговор в старое русло.
– Не знакома ли вам такая фамилия – Десантовы?
Хозяйка минутку подумала:
– Нет, не припоминаю. А кто это?
Она стояла лицом к окну и курила, но если бы Валера мог видеть ее лицо в момент своего вопроса, то понял бы, что она лжет. Легкая презрительная гримаска исказила ее губы.
– Вот за этим я и пришел.

– Но почему ко мне?
– Есть косвенные данные, что вы располагаете некоей информацией.
– Косвенные данные? – Елена обернулась к Валере и усмехнулась. – Поясните, пожалуйста, свою мысль.
– История довольно запутанна. Во время войны в ваш город прибыли беженцы. Один старик по фамилии Пеликан и дети: мальчик и девочка – близнецы.
– Так вы что же, всех близнецов в Тихореченске посещаете? – Она насмешливо усмехнулась.
– Не всех, конечно, а только тех, чьи даты рождения приблизительно совпадают с известными нам. Таких, собственно, не так уж много.
– Хочу огорчить, но я и брат родились в Тихореченске и ни к каким беженцам отношения не имеем.
– Я знаю, но, уж извините, проверяем мы всех. – Валера говорил веско и почти сурово, напирая на слово «мы», чтобы подчеркнуть значимость порученного ему дела.
– А вот вы назвали такую странную фамилию… птичью…
– Пеликан?
– Да‑да! Мне кажется, я знала человека с такой фамилией. Хотя я считала, что это прозвище.
– Неужели?
– Несколько лет назад, по‑моему, года три… да, именно три, в тот год, когда погибли родители, я получила письмо… – Она замолчала, задумалась. – Как бы поточнее выразиться, не совсем обычное. Хотя письмо находилось в почтовом ящике, но оно не имело штемпеля. Так вот, в нем некий человек, подписавшийся «Пеликан», настоятельно просил о встрече. Какова причина, он не сообщал, только писал, что речь идет о жизни и смерти. Именно так высокопарно. Он умолял приехать к нему.
Она снова замолчала, точно обдумывая уже сказанное.
– На станцию Забудкино. Это в двух часах езды от Тихореченска. Сначала я просто хотела выбросить письмо, все было слишком подозрительно. Ехать куда‑то к совершенно незнакомому человеку. Если он жаждет встречи, то почему не придет ко мне? Я долго думала… И все же решила отправиться в Забудкино. Понимаете, в тот момент я находилась в ужасном состоянии, только что погибли родители, и мне казалось, что их смерть – не случайна…
– Вы подозревали, что их убили?
– Погодите! Так вот. Я предупредила знакомых, где искать меня в случае, если я не вернусь в тот же день, и отправилась. Нашла я этого человека довольно легко и, увидев его, поняла, что никакой опасности он не представляет. Пеликан оказался совсем дряхлым стариком. Мы с ним недолго поговорили, и я уехала.
– О чем же вы беседовали? – с живейшим интересом спросил Жданко.
– Знаете, я бы не хотела говорить на эту тему. Речь действительно шла о моих родителях… Но к факту их смерти отношения не имела. Очень щекотливая история интимного свойства. Так сказать, семейная тайна.
– Но ведь я не частное лицо, пытающееся удовлетворить свое любопытство.
– Я же сказала: это семейная тайна. И не пытайтесь на меня давить! Я бы вообще могла вам ничего не рассказывать.
– Ну хорошо. – Валера решил подойти с другого боку: – А как он выглядел, этот самый Пеликан?
– Этот самый Пеликан, – передразнивая его, сказала хозяйка, – очень пожилой, я бы сказала, старый человек, Он не русский, поскольку говорил с акцентом. По‑моему, немецким или прибалтийским. Жил он в ужасающей нищете, хотя, несомненно, знавал лучшие времена.
– А что было потом?
– Мы поговорили, и я уехала. Больше я его не видела.
– Так он жив или умер?
– Вот этого не знаю.
– А как мне его найти?
– Очень просто. Пойдете на вокзал, сядете на пригородный поезд, доедете до станции Забудкино, там спросите. Деревушка маленькая. Все всех знают. Именно таким способом нашла его я.
– Спасибо, – сказал Валера, поднимаясь. – Я вам оставлю свой телефон, если появится еще какая‑нибудь информация или желание увидеться со мной, позвоните.
Елена Сергеевна несколько иронически кивнула, на этом они и расстались.
«Значит, – размышлял Валера, возвращаясь в гостиницу, – между Пеликаном и Донскими действительно есть какая‑то связь. Аноним не солгал. Но какая? Почему эта красотка не хочет рассказать о своем разговоре с Пеликаном? Семейная тайна… Что уж за страшная такая тайна? Короче говоря, нужно завтра ехать в это Забудкино, будь оно неладно».

Валера сошел на пышущий жаром гравий, оступился и чуть не упал. Он в сердцах чертыхнулся: тоже мне – станция, даже перрона не имеется!
Солнце стояло прямо над головой и палило нестерпимо. Очень хотелось пить. Два часа, проведенные в душном, на три четверти пустом вагоне, тоже не улучшали настроения. Станция – невысокий беленый домишко – производила впечатление убогости. Кругом никого. Вместе с Валерой сошел только пожилой гражданин, по виду рыбак. На это предположение наталкивали связка удочек, высокие резиновые сапоги и клеенчатый пыльник.
«Не жарко ему в таком облачении?» – не без раздражения подумал Валера и сглотнул слюну.
Рыбак пошел своей дорогой, не обращая на него внимания, а товарищ Жданко в растерянности завертел головой, ища, кого бы спросить о местонахождении неведомого Пеликана.
Из здания станции вышел человек в промасленной робе и равнодушно скользнул взглядом по Валере.
– Скажите, – обратился тот к промасленному, – где тут проживает гражданин Пеликан?
Промасленный искоса глянул на Валеру, и в глазах его мелькнула насмешка.
– Утки тут проживают, – отозвался он, – гусей полно, но вот пеликанов отродясь не видывали.
Валера хотел отругать нахала, позволившего себе зубоскалить представителю органов, наделенному к тому же особыми полномочиями, но предпочел не связываться с деревенщиной. Скажи ему, кто перед ним, небось в штаны наложит. Пусть себе идет.
– Вы ищете Пеликана? – услышал он за спиной и живо обернулся.
Перед ним стоял старичок с удочками. Интересно, как он услышал вопрос, ведь находился далеко впереди?
– Именно, – свысока глянул на него Валера, подозревая новую насмешку.
– Но он давно умер, – как бы сожалея, произнес старичок.
– Как давно?
– Года как три, – старичок повернулся и пошел прочь.
– Погодите! – закричал Валера. – А после него… Родственники…
– Никого у него не было, – обернувшись, сказал старичок. – Дом пустовал какое‑то время, а потом там дачники поселились.
«Ну вот, приехали», – горестно подумал Валера. Какого черта он тащился по жаре в эту дыру…
– А дачники? – спросил он, ни на что не надеясь. – Как бы их увидеть?
– Пойдемте, я провожу, – охотно предложил рыбак. – А вы что же, из собеса?
– Нет, не из собеса, – веско ответствовал товарищ Жданко, – но тоже по государственной надобности.
– О! – удивился старичок. – Тогда конечно… Пойдемте, государственный человек.
Они двинулись по каким‑то закоулкам, едва заметным тропкам, заросшим мокрецом и усеянным гусиным пометом. Из‑под ног Валеры, испугав его до полусмерти, выскочила громадная жаба и шмякнулась в траву, словно котлета. И внезапно, к своему глубокому удивлению, товарищ Валера испытал на несколько секунд ощущение абсолютного счастья. Все это: дырявые покосившиеся плетни, петляющие тропки, заросли неведомых городскому человеку растений, а главное, сверкающий, словно капля росы на лепестке розы, летний день во всем своем великолепии – на мгновение оглушило пытливого сыщика, и он вдруг понял, что, если даже ничего не обнаружит, никогда не забудет эту станцию, старика с удочками, торчащие в небо колодезные журавли…
– Пить хочется, – ни с того ни с сего сказал он, обращаясь к спине рыбака.
Тот живо обернулся.
– Пи‑ить?! Это мы сейчас. Эй, хозяйка! – крикнул он куда‑то за плетень. – Дай‑ка напиться.
– А пожалуйте, батюшка, – высунулась из‑за редких прутьев полная женская рука с деревянным почерневшим ковшом.
– Пейте на здоровье, государственный человек, – умильно сказал старичок, протягивая Валере ковш.
Валера глотнул ледяной, ломящей зубы воды и почувствовал, что вот‑вот потеряет сознание. В голове зазвенели отдаленные скрипки на одной ноте, выводящие печальную руладу. Он покачнулся, но тут же пришел в себя и глубоко вздохнул.
– Бывает, – сказал старичок, распознав его состояние, – если на жаре ледяной воды хлебнуть… Бывает… Ну ничего, вот‑вот придем.
И действительно, вскоре они поравнялись с крайним домиком, стоящим почти в лесу.
– Здесь и коротал остаток жизни вышеозначенный Пеликан, – сказал проводник. – А сейчас тут живет один ученый со своей семьей. Прощевай, государственный человек, я пошел на озеро. – Он кивнул Валере и отправился восвояси.
Государственный человек обошел забор и остановился перед невысокими воротами, прибитыми прямо к двум высоченным соснам. Не заходя внутрь, он заглянул через ворота и увидел весьма соблазнительное зрелище.
Полуголая молодая женщина мыла голову. Перед ней на столе стояли деревянный ушат и два ведра с водой. Женщина намылила голову, потом окунула ее в ушат и в довершение облилась из ковша. Мокрые длинные пряди облепили спину. Крепкое загорелое тело, маленькие, чуть увядшие груди, покатые плечи, полноватые бедра сверкали под солнечными лучами.
Валера отпрянул, опасаясь, что его присутствие сейчас обнаружат и обвинят в непристойном поведении. Он с минуту постоял, переводя дыхание, потом снова глянул за ворота. На этот раз женщина отжимала мокрые волосы, скрутив их в узел. Единственная ее одежда – голубенькие трусики насквозь промокли, и она была все равно что голая.
Во рту у государственного человека вновь пересохло. Он отошел от ворот и заходил между соснами, ожидая, когда закончатся водные процедуры.
Наконец ему надоело ждать, он вновь заглянул через ворота. На этот раз двор был пуст.
Тогда товарищ Жданко что есть силы постучал в ворота и заорал:
– Есть кто дома?
Калитка скрипнула: перед ним предстал высокий сутуловатый гражданин, несмотря на изрядную лысину, еще довольно молодой. Не здороваясь, он вопросительно глянул на Валеру.
– Здесь проживал гражданин Пеликан? – что называется, беря быка за рога, без предисловий начал Валера.
Лысоватый молодец, как показалось Валере, слегка растерялся. В глазах его мелькнул мгновенный испуг, он неопределенно пожал плечами и спросил:
– А в чем, собственно, дело?
– Вы мне не ответили! – выдерживая наступательный тон, сказал Валера. – Я спрашиваю вас не из праздного любопытства, а по долгу службы.
– В таком случае – представьтесь.
– Да, конечно. Сотрудник Комитета государственной безопасности Жданко, – с достоинством произнес Валера, демонстрируя уже знакомую красную книжицу.
Лысоватый непроизвольно провел ладонью руки по лицу, как бы пытаясь отогнать наваждение.
– Заходите, – притушенным шепотом произнес он, точно внезапно осип.
«Чего он испугался?» – удивился про себя Валера.
Из дома вышла давешняя купальщица в полузастегнутом халате и вопросительно посмотрела на Валеру.
– По поводу прежнего жильца, – поспешно пояснил лысоватый.
– Вот именно! Так что вы мне можете рассказать о нем?
– Извините, молодой человек, – спокойно сказала женщина, – но ничего сказать о нем мы не можем, поскольку он умер три года назад, а мы поселились здесь только этим летом. А зачем вам Пеликан? – полюбопытствовала женщина.
– Он из КГБ, – косясь на ворота, произнес лысоватый.
– Ну и что? – женщина оставалась совершенно спокойной.
– Как что?! – воскликнул лысоватый молодец. И тут же, видимо, смутился своей реакции.
– Проводим расследование, – со всей серьезностью, на какую был способен, сказал Валера. – А вы… Как ваша фамилия?
– Олеговы, – поспешно произнес лысоватый.
– Место работы?
– Тихореченский педагогический институт. Кафедра истории КПСС.
– Замечательно! Мы, безусловно, найдем с вами общий язык.

– Егор, – удивленно сказала женщина, – ты как‑то странно себя ведешь.
– Ничего странного, – безапелляционно заметил Валера. – Он ведет себя именно так, как и подобает члену партии.
– Я кандидат, – сконфуженно произнес лысоватый.
– Тем более. – Валера покосился на женщину с мокрыми волосами. – Ваша жена? Боюсь, что она нам помешает. Разговор достаточно конфиденциальный. Нужно побеседовать наедине. Вы, гражданка, не могли бы где‑нибудь погулять?
Женщина с мокрыми волосами фыркнула и бегом бросилась в дом. Через минуту она выскочила оттуда с упирающимися детьми и исчезла за воротами.
– Итак! – с напором сказал Валера, когда они уселись за еще мокрый стол, стоящий во дворе. – Выкладывайте. Только не крутить!
– Что выкладывать? – робко спросил Олегов.
– Про Пеликана.
– Но я с ним не был знаком.
– Предупреждаю, не крутить!
– Я правда его не знал. И даже не предполагал, что он существует. И только сейчас… – Он замялся.
– Дальше! – рявкнул Валера. Он так вошел в роль, что не только перестал конфузиться, напротив, обрел доселе несвойственную нахрапистость и наглость.
– Видите ли… Я нашел на чердаке этого дома, – Олегов кивнул в сторону своего обиталища, – кое‑какие бумаги.
– Бумаги?
– Принадлежавшие Пеликану.
– Где они?
– Я их отдал.
– Отдали?!
Олегов горестно кивнул головой, подтверждая свой промах.
– Кому?
– Некоему Коломенцеву.
– Но зачем?!
– Он, видите ли, интересуется подобными вещами. Мистикой. А записки имели явственно мистический характер. Поскольку мне они были не нужны, я и отдал. А что, разве нельзя?
– М‑да! – задумчиво сказал Валера. – Однако!.. Кто такой этот самый Коломенцев?
– Я не знаю… Работает инженером на хлебозаводе. По‑моему, приехал в нашу страну не так давно. Эмигрант…
– Час от часу не легче. И такому человеку вы беспрепятственно отдаете документы, возможно, представляющие угрозу безопасности страны. И это коммунист!
– Я всего лишь кандидат, – еще раз попытался объяснить Олегов.
– Ваш кандидатский стаж вполне может прерваться. И тогда… – Валера покрутил пальцем перед носом Олегова. – Вы же понимаете, что случится, узнай в институте о ваших выходках. Дело может иметь далеко идущие последствия.
– Но я ничего не сделал!
– Возможно, но я в этом не уверен. Давайте адрес Коломенцева и расскажите подробно, о чем вы беседовали.
И через минуту Олегов, запинаясь и повторяясь, поведал о своей встрече с Коломенцевым и обо всем, о чем они говорили. Все это время Валера тщательно записывал рассказ бедолаги‑историка.
– Итак, – сказал он, когда монолог был окончен, – прочитайте и распишитесь.
Олегов дрожащими руками взял листок и, перебегая глазами с пятого на десятое, принялся читать свои показания. Он никак не мог сосредоточиться.
– Вроде все верно, – дрожащим голосом сказал он, подписывая бумажку. – Но вы не сообщите в институт?
– Посмотрим, – процедил Валера, – все зависит от результатов встречи с этим мукомолом‑мистиком. А пока продолжайте отдыхать. В случае необходимости мы вас вызовем повесткой.
– Какой уж тут отдых! – удрученно махнул рукой Олегов.
Валера почти бегом двинулся на станцию. Душа его ликовала. Похоже, он напал на след.
Значит, рапорт эсэсовцу от агента по кличке Аргонавт подтверждался. Дети действительно были перевезены в Тихореченск. Теперь оставалось выяснить, зачем. И тут, Валера был уверен, поможет таинственный Коломенцев, у которого наверняка имеется дополнительная информация. А ловко удалось прижать этого сморчка. Он вновь вспомнил загорелое тело жены историка и усмехнулся. Придурок придурком, а жена – ничего себе и с характером. Надает сегодня по лысой черепушке, и правильно сделает. С трусами нельзя по‑другому. Показал ему красные корочки, а он уже и лапки кверху. Бздун!
Валера возвращался в Тихореченск под вечер, и на этот раз в вагоне было довольно много народу. Напротив сидел немолодой потертый обтрепанный мужичонка и, не обращая внимания на окружающих, ел вяленую рыбу. Он чистил ее заскорузлыми потрескавшимися пальцами, сдирая чешую цепкими сине‑черными ногтями, и бросал ее на пол вагона. Потом с треском отделял полупрозрачное красноватое мясо от костей, жадно запихивал в рот и смачно жевал. При этом на его губах набухали и тут же лопались мельчайшие капельки слюны.
Время от времени оборванец делал глоток из стоявшей рядом с ним захватанной бутылки. При этом едкий кисловатый дух распространялся по вагону. Может, в бутылке было прокисшее пиво, а скорее всего – обычная бражка. На лице его было написано блаженство. Валера брезгливо смотрел на мужичонку, но постепенно брезгливость переходила в жалость. Сколь немного нужно человеку для счастья!
И тут он снова вспомнил про Олегова.
Подленькая радость сменилась неловкостью, а потом и стыдом. Он вспомнил, как понурившись сидел за столом лысоватый дачник, как униженно просил не сообщать в институт. Чего он, собственно, боялся? Ну, нашел старые бумаги, так что из этого? Но нет! Лысый аспирант испугался. Как бы чего не вышло. Ох уж это «как бы не вышло». А он, Валера, почуяв в человеке слабинку, куражился над ним, потеряв всякое чувство меры.
Но ведь Олегов сам избрал тон беседы, оправдывал себя Валера, сам пошел на попятную. Ой ли?! – укоряла совесть. Не покажи ты ему красную книжку, не козыряй своей причастностью к КГБ, вряд ли Олегов стал бы пресмыкаться. Страх перед органами вбивался в народ десятки лет, немудрено, что историк «перебздел». Но ведь его жена повела себя совершенно по‑иному. Она‑то не испугалась. Просто Олегов трус. И нечего его жалеть. Он – Жданко – делает свое дело, и делает его неплохо. Во всяком случае, добился определенных результатов. И прекрати разводить нюни! Цель оправдывает средства.
Успокоив себя таким образом, Валера стал раздумывать, как будет действовать дальше.
Несомненно, первым делом нужно посетить Коломенцева и изъять записки Пеликана. А потом? Почему‑то его не оставляло чувство, что Елена Донская – еще одно звено в цепочке. Она, несомненно, скрывает нечто важное.
На следующий день следопыт без труда узнал всю имеющуюся в городском управлении КГБ информацию о мукомоле Коломенцеве. Его дело – довольно пухлая папка – представляло определенную пищу для размышлений.
Как и говорил Олегов, Коломенцев оказался одним из тысяч русских людей, вернувшихся на родину после десятилетий скитаний и жизни на чужбине. Ни в чем подозрительном Коломенцев не был уличен, напротив, всеми информаторами он характеризовался весьма положительно. В одном из донесений указывалось, что в годы оккупации Китая он вел себя независимо и даже имел по этому поводу неприятности с японцами. Другой документ констатировал высокую профессиональную подготовку Коломенцева. Имелось и еще кое‑что. В досье упоминалось о связях Коломенцева с масонами. Указывалось, что он был членом двух лож – знаменитой «Астреи», видимо, перекочевавшей в Китай вместе с эмигрантами, и чисто харбинской ложи «Звезда Востока». «Астрея», – вспомнил Валера, – одна из самых известных российских лож. Существовала с 1827 года. Обряды и ритуалы «Астреи» пересекались с обрядами российских рыцарей розового креста. В ложе «Звезда Востока» Коломенцев достиг высокого градуса посвящения. Правда, в досье упоминалось, что большая часть харбинской интеллигенции состояла в той или иной масонской ложе. То, что Коломенцев был масоном, в принципе объясняло его интерес к оккультной тематике.
Теперь необходимо с ним встретиться. Валера позвонил Коломенцеву на службу. Там сообщили, что тот отсутствует на работе. Он поспешил к мукомолу домой. Но и здесь соседи сказали, что не видели Коломенцева уже дня два. Все это казалось весьма странным. Почему именно сейчас Коломенцев исчез? С чем это связано? Может быть, с разговором, который произошел между мукомолом и Олеговым?
По спецсвязи Валера сообщил в лабораторию о развитии ситуации и попросил дальнейших указаний. Ему обещали перезвонить в гостиницу. Уже к вечеру в душном номере раздался телефонный звонок – на проводе был сам шеф. Валера напрягся, ощущая всю важность момента. Вот он, звездный час! Во всяком случае, первая его минута. Но шеф особого восторга от проделанной работы не выразил. Он приказал ничего экстраординарного не предпринимать, вести себя тихо, а главное – найти Коломенцева и записи Пеликана во что бы то ни стало.
– Сиди там хоть до посинения, – грубовато выразился шеф, – но тетрадки отыщи. От этого зависит очень многое. Надеюсь, ты понял?!
Конечно же, Валера понял. Ясно, что в случае неудачи его ожидают крупные неприятности. А этого он как раз не хотел. Оставалось надеяться на удачу.

ГЛАВА 9

Что в действительности случилось с мукомолом? Куда же пропал сей достойный отпрыск купеческого рода Коломенцевых?
А произошло с Игорем Степановичем следующее.
После примечательной беседы с Егором Олеговым Коломенцев пребывал в легком расстройстве. Откровенно говоря, он надеялся на сотрудничество и помощь. И вот…
Проклиная про себя среду, взращивающую подобных трусов и амеб, Игорь Степанович задумался: что же ему делать? И не придумал ничего лучшего, как пойти напрямик к Десантовым. С этого все и началось.
Беседы, нужно сказать, не получилось. Дома была одна Екатерина Десантова. Она с недоумением смотрела на совершенно незнакомого человека, настаивающего на «приватной», как он выразился, беседе. Что, собственно, значит «приватная», она так и не поняла. Человек представился инженером‑мукомолом Коломенцевым и говорил совершенно непонятные вещи. Именно так воспринял ее реакцию Игорь Степанович. Он пытался повернуть разговор в нужное русло, но этого так и не получилось. Коломенцев никак не мог сказать главного. Задать тот самый единственный вопрос, который бы все прояснил. Что‑то мешало сделать это. Он интересовался: не знает ли она человека по фамилии Пеликан? Но она с ним незнакома. Потом Коломенцев спрашивал: не помнит ли она, как ехали в Тихореченск?.. Она недоуменно смотрела на него: что значит – ехали? Ниоткуда они не приезжали. И она, и брат родились здесь.
Коломенцев все больше запутывался. А она смотрела на него с растерянной улыбкой, явно не понимая, о чем идет речь.
Наконец Коломенцев откланялся и пошел домой. Дорогой он вспомнил перипетии разговора. Действительно ли Екатерина Десантова ничего не знает о своем происхождении? Коломенцев считал, что неплохо разбирается в людях. Реакция молодой женщины была самой естественной. Похоже, она не лгала. Но как же так? Ведь Пеликан, вне всякого сомнения, посылал Десантовым деньги.
Стоп! А почему же он не показал Екатерине корешки почтовых отправлений? Ведь они лежали в кармане пиджака. Называя себя болваном, Коломенцев даже остановился от неожиданности. А может быть, вернуться и показать? Хотя что это даст? Отправления были вовсе не на имя Кати, а на ее тетку. Девушка могла и не знать, кто посылает деньги. И опять же… Он задумался. Мысли смешались. Зачем все это? Зачем он лезет в чужую жизнь? Не прав ли Олегов, советовавший оставить изыскания?
– Эй, мужик! – услышал он над ухом. – Ты что, офонарел?!
Коломенцев обернулся. На него чуть не наехал грузовик.
– Нажрался, что ли? – добродушно спросил шофер. – Чего на проезжей части встал?
– Ох! – спохватился Коломенцев и вернулся на тротуар. Что с ним происходит? Голова внезапно закружилась, и он вынужден был опереться о стену дома.
– Вам плохо, дедушка? – участливо спросила какая‑то незнакомая девочка.
– Ничего‑ничего, уже проходит, – произнес он через силу.
– Может быть, «Скорую» вызвать?
– Спасибо, милая. Мне уже лучше.
Девочка ушла. Что же это со мной, испугался мукомол, неужели давление?!
Он сделал осторожный шаг, потом еще один. Вроде все в порядке. Чуть успокоившись, потрогал лоб. Холодный. Может быть, просто переутомился? Сделал еще несколько шагов.
И тут мукомол вспомнил, что дома нет хлеба. Зашел в булочную. Покупателей было довольно много, и он встал в очередь. Занятый своими мыслями, понемножку продвигался вперед, делая шажок за шажком.
– Ой! – закричали совсем рядом.
– Вор!!! – вопил визгливый женский голос. – Вы гляньте!!!
Коломенцев очнулся и посмотрел в сторону кричавшей.
Она тыкала пальцем прямо ему в лицо:
– Вор!!! Вор!!!
К своему ужасу, Игорь Степанович вдруг осознал, что его правая рука находится вовсе не там, где бы ей следовало находиться. Правая рука почтенного мукомола забралась в сумку стоявшей впереди женщины. Коломенцев резко отдернул руку, но было уже поздно.
– Вор!!! – надрывалась крашенная перекисью мадам неопределенных лет. – Нет, вы посмотрите, каков нахал! Я смотрю, такой приличный на вид дядечка, и стоит скромно так, глазки к небу закатил, будто молится, а сам!.. Лазает в ридикюль вот к этой самой гражданке. А главное, на вид такой интеллигентный, даже в шляпе!
– Да он, наверное, специально прикидывается, – поддержал ее старушечий голос. – Все они такие, в шляпах… С виду приличные, а на деле так и норовят в сумку залезть. Да что с ним церемониться, под белы ручки и в милицию. Там разберутся, какой он интеллигент.
– А может, проще надавать по шеям, – раздался молодой нахальный голос.
– Чего там, в милицию? По‑нашему, по‑народному. По шеяке!
– А если старичку есть нечего? – заступилась за него, как ни удивительно, женщина, к которой он залез в сумочку. – Не от хорошей же жизни старые люди по сумкам лазают. Тем более такие приличные.
– Ну вот, сама же и защищает. А может, они заодно?!
– Да какой он приличный?! Небось всю жизнь по тюрьмам мыкался. А как выйдет, так снова за старое. Не может без этого.
– Намылить ему шею!
Очередь кипела и бурлила, но до рукоприкладства пока не дошло.
– Товарищи, – взмолился Коломенцев. – Господа…
– Ах, господа! – закричала крашеная.
– Вы слышали. Да он не наш! Он – чуждый!
– Шпион!!! – заорал юнец, предлагавший накостылять Коломенцеву по шее.
– Шпиона поймали!!!
– Товарищи, товарищи, я не хотел! Это как‑то само собой.
– Смерть шпионам! – закричали в очереди. – Бей его!!!
И могло бы тут случиться совершенно ужасное, но суровый бас неожиданно покрыл визги и вопли:
– Что тут происходит?
Толпа мгновенно распалась, и перед Коломенцевым вырос сурового вида товарищ в синей милицейской форме и фуражке с красным околышем.
– Вот, вора задержали, – робко послышалось из глубин толпы, – к дамочке в сумку залез!
– Этот?! – чудовищного вида палец уперся в грудь Игоря Степановича.
– Он!
– Что‑то не похож. Где пострадавшая?
– Я здесь. Не залез он. То есть залез, но не специально. Он – нечаянно.
– А вы что скажете? – обратился милиционер к Коломенцеву.
– Я? Я?
– Вот так всегда, – заключила крашеная, – как воровать – пожалуйста, а как отвечать – у них речь пропадает.
– Ваши документы!
Судорожно шаря по карманам и совершенно ничего не соображая, Коломенцев бормотал что‑то про ошибку и случайность, при этом содержимое его карманов вываливалось из пальцев и сыпалось под ноги толпе.
Милиционер поднял с пола пропуск и стал внимательно его изучать.
– Так. Инженер‑технолог. Мелькомбинат. Паспорт?!
Коломенцев непослушными руками извлек из пиджака искомый документ.
– Ага! Прописка в порядке. Что это вы, гражданин, себе позволяете?
– Я не хотел, – чуть не плача сообщил Коломенцев, – я прошу меня простить. Я никак не предполагал.
– Простите его, товарищ милиционер, – попросила пострадавшая, – он и вправду не хотел. Старый человек, что с такого взять?
На суровом лице милиционера явственно читалась борьба между служебным долгом и великодушием. Наконец великодушие победило.
– Ладно, папаша, – сказал милиционер, переходя от официального тона на грубо фамильярный. – Вали отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели.
Безвольно опустив руки, поплелся Игорь Степанович прочь, забыв о хлебе, да и вообще обо всем на свете. Его шатало. А вслед раздавалось:
– Ишь ты! Жаль, что в участок не сволокли!
Коломенцев, втянув голову в плечи, семенил, точно побитая собака.
«Как же это?! – билось в потрясенном мозгу. – Как же это?!» Впервые в жизни его назвали вором, чуть не избили, а главное – имели все основания так поступить. Ведь он, несомненно, залез в сумку сердобольной гражданки. Но почему?! Почему!!! Приступ клептомании? Но ничего подобного раньше не случалось…
Наконец он отошел достаточно далеко от булочной, остановился и оглянулся. Преследования не наблюдалось. И тут новая ужасная мысль проникла в сознание. А если его видели знакомые? Что тогда? Он схватился за голову и взвыл. Какая‑то женщина шарахнулась в сторону и покрутила пальцем у виска.
Видели! Видели! Несомненно, видели! Он вспомнил, что в толпе в булочной мелькали ехидно улыбающиеся лица сослуживцев. Сколько пересудов теперь будет на службе. Пальцем тыкать начнут. Вор! Он – Игорь Степанович Коломенцев – вор!

Мукомол, словно оживший мертвец, механической походкой поднялся на свой этаж, отворил входную дверь, потом дверь в свою комнату и, как был в костюме и шляпе, рухнул на кровать. Его разум был не в силах понять произошедшее, а совесть, потрясенная случившимся, требовала правдоподобного объяснения.
«Как же могло случиться, – пытаясь размышлять взвешенно и беспристрастно, думал Игорь Степанович, – что на шестьдесят четвертом году жизни я вдруг стал вором?» Он многое пережил в жизни, знал и горе, нужду и голод, но никогда не брал ничего чужого. Лучше бы его назвали убийцей, чем вором. «Как жалок тот, в ком совесть нечиста», – всплыли в памяти строки Пушкина. Именно! Именно!!!
Что же делать?
А может, не стоит так уж стенать и каяться? Что, собственно, произошло? Залез в сумку? Да этого просто не может быть! Случайно в толкотне его рука оказалась прижата к сумке гражданки. Сумка, очевидно, была открыта. По чистой случайности рука скользнула в сумку. Все очень просто. Ведь даже милиционер, страж порядка, понял, что Коломенцев не вор. Да и в толпе звучали слова в его защиту. Ну какой он, помилуйте, вор?!
Будь Коломенцев обычным советским человеком, воспитанным в условиях всеобщего равенства и презрения к частной собственности, он бы удовлетворился подобными доводами. Но Игорь Степанович образовался в те легендарные времена, когда вокруг понятия «честь» разводили антимонии, непонятные современному человеку. Игорь Степанович был соткан из условностей и предрассудков. Не зря он в беспамятстве воскликнул в булочной: «Господа!» И это на сорок втором году советской власти?! Поразительно!
Коломенцев застонал и перевалился на спину. Шляпа слетела с его красивой седой головы и упала к подножию монументальной кровати. Ах, если бы это была голова! Да, читатель! Благороднейший мукомол потерял всякий вкус к жизни. В эту минуту больше всего ему хотелось умереть, чтобы не видеть собственного позора.
Вдруг он вспомнил! В голове словно забухали паровые молоты, тело обдало холодом. Он действительно залез в сумку. Коломенцев даже вспомнил свои ощущения, когда осторожно открывал застежку на ридикюле. Страх, восторг, упоение собственной смелостью. Он сделал это сознательно. Он хотел обобрать сердобольную гражданку.
Все внутри сжалось. Он не мог даже стонать. В подобных ситуациях есть только один способ остаться честным. Самоубийство. Эта мысль пришла словно извне. Еще раньше, в булочной, она вертелась где‑то на окраине сознания, а вот теперь выкристаллизовалась отчетливо и страшно. Именно!!! Вот он, выход! Коломенцев приподнялся и сел. У него хватит решимости на поступок. Но хорошо сказать, хватит. А как? Каким то есть образом? Будь у него пистолет или хотя бы охотничье ружье… Пуля разносит затылок, брызги крови и мозга на бархатных шторах, на стенах… Честно и благородно… В лучших традициях русского дворянства. Но ведь он не дворянин. А купечество? Как кончало счеты с жизнью оно? Тоже стрелялось. Лучшие, конечно, представители. А он – лучший! Или нет? Он задумался. Какая, собственно, разница, лучший или не лучший? Все равно ведь пистолета у него нет. Еще какие способы существуют? Можно вскрыть вены. Этим способом кончали счеты с жизнью в его молодости разные студентишки‑неврастеники, докторишки и прочие разночинцы. Довольно мерзко и, кажется, болезненно. Бритвой по запястью, плоть расползается как холодная телятина под ножом… А перед этим ложатся в ванну. Почему в ванну? Ах да. Если рука будет не в воде, кровь свернется и кровотечение постепенно прекратится. Кажется, кто‑то из древних таким образом расстался с жизнью. Кажется, Сенека, римский философ‑стоик. Стоикам, конечно, проще. Итак, бритва. Бритва у него есть. Но ванна… Она общая. Допустим, он совершит акт суицида в общественной ванне. А как воспримут его поступок соседи?
Он представил себя голого, в кровавой воде. Сбежится вся квартира: Сералиона Вильгельмовна, Надя, 3ахар Захарович, малолетний Бориска, Зойка, Матильда Карловна, старуха Лепешинская, тетя Клара Угрюмова, Спиридон, ее муж. Да и из других квартир прибегут. Еще бы! Событие!
Будут обсуждать. Мол, попался на воровстве, обокрал благородную гражданку. Потом начнут извлекать тело. Его передернуло – непристойное зрелище. А не дай бог, ворвутся в ванную, когда он еще будет жив. Тогда и вовсе позор.
Еще способы?
Отравление.
Ну, это и вовсе глупость. Чем травиться? Сулемой, как курсистки? Мышьяком? А может, уксусной эссенцией? Тетя Клара Угрюмова как будто травилась эссенцией, когда ее Спиридон загулял с татаркой Флюрой. Пойти, что ли, проконсультироваться?
Бред! Бред!!!
Остается один простой и верный способ – петля. Конечно, несколько примитивно… И по‑плебейски! А вдруг не получится? Он где‑то читал, что при самоубийстве через повешение возможно повреждение шейных позвонков без дальнейшей смерти. И тогда всю оставшуюся жизнь будешь ходить с кривой шеей. Потом, говорят, во время повешения происходят самые неприятные вещи: недержание мочи, кала… А еще эрекция. Отвратительно! И все‑таки… Петля – самое подходящее решение.
Коломенцев вскочил о кровати и заметался по комнате. Глаза лихорадочно перебегали с одного предмета на другой. Неужели все это – ложе под балдахином, которое он с таким трудом сумел построить, именно построить!.. Эти кресла, письменный стол и книги… Главное – книги! Неужели они останутся, a его не будет… Кому все достанется? Скорее всего растащат соседи, а еще вернее – выбросят на помойку. Вдобавок посмеются, разглядывая его любимые вещи. Скажут: «Барина из себя корчил, а сам по чужим сумкам шарил».
Впрочем, чего жалеть вещи, ведь себя он не жалеет. Столько в жизни пришлось потерять, стоит ли переживать о груде хлама.
Он упал в кресло и обхватил голову руками. В своей долгой жизни он несколько раз оказывался в безвыходной ситуации, когда казалось – жить дальше не стоит. Но никогда еще он не был так близок к осуществлению этого, как сейчас. Да и то… Все бессмысленно… все утло и отвратно… Не лучше ли разом поставить точку? Точку! Жирную и четкую. И как же это осуществить? Хватит ли решимости?
Нужна веревка. Но у него нет веревки. Одолжить у соседей? Вздор! Зачем подводить людей? А может, подходит галстук? Он распахнул створки платяного шкафа. Галстуков у него целая коллекция. Выбирай любой. Вот хоть этот, с павлиньими глазками. Предел безвкусицы, так он считал, но это подарок. Тем более подарок женщины. Он вдруг вспомнил ее ласковые руки, только руки, ничего больше. «Где вы теперь, кто вам целует пальцы?» – всплыли строки из романса Вертинского. Коломенцев повертел галстук, отшвырнул его прочь. Ерунда, ерунда!.. Галстук не выдержит веса тела. А может, выдержит? Он же шелковый. Нет, не выдержит…
Вздор! Вздор!
Взгляд наткнулся на несколько ремней, висевших среди галстуков. Вот хотя бы этот, из крокодиловой кожи. Он купил его когда‑то в Сан‑Паулу. Отличная вещица. Ремень наверняка не лопнет. Коломенцев попробовал разорвать кожу – куда там! Добротная работа, и пряжка шикарная, из настоящего серебра. Вещь! Значит, решено, для самоубийства он использует именно ремень.
Так! Теперь куда его приспособить? Он заозирался по сторонам. Ничего подходящего. Как же быть? Только крюк, на котором держится люстра. Что же. Сойдет и он. К чему теперь люстра? Долой! Теперь – на что встать? Стол он в одиночку не подтянет, слишком громоздок. Кресло?
Он подтащил кресло, залез на него, попытался дотянуться до крюка. Нет, слишком низко, да и неустойчиво. Он – Коломенцев – привык все делать основательно. Вешаться – так уж на совесть. Как же быть? Но что подумают соседи? Да, вопрос. Или пойти попросить у тети Клары Угрюмовой табуретку? Лампочку, допустим, вкрутить нужно.
Он побежал на кухню. Там, как ни странно, никого не оказалось. Игорь Степанович схватил первую попавшуюся табуретку и поволок ее к себе. Поставил под люстрой, залез, сорвал осветительный прибор, потянул за крюк. Вроде держится крепко. Он спустился и снова заметался по комнате, продолжая сжимать в руке ремень из крокодиловой кожи.
В эту минуту своим растерзанным видом и ремнем он напоминал разгневанного отца семейства, собравшегося устроить нерадивому ребенку суровую экзекуцию. Но старый мукомол намеревался устроить экзекуцию самому себе.
И тут словно прозрение нашло на Игоря Степановича, он снова уселся в кресло и попытался собраться с мыслями.
Что же он делает? Зачем?! Неужели он, всегда гордившийся своей выдержкой и твердостью духа, настолько малодушен… Что, собственно, произошло? Залез женщине в сумку? Да не ерунда ли это? Кто осмелится назвать его вором? Но ведь назвали! А как же честь? Он опять встал, подошел к окну, глянул на улицу. Вот идут люди. Может быть, среди них те, кто видел его позор, запомнил лицо. Завтра они будут показывать на него, тыкать пальцем, ехидно улыбаться, гневно плевать вслед… Он обесчещен. И смыть позор можно лишь одним.
Коломенцев снова взял ремень в руки, сделал петлю, приладил ее на шею. В тот момент, когда он возился с ремнем, ладонь нащупала под рубашкой, на теле, нечто, о чем он совсем забыл. Коломенцев расстегнул рубашку и достал крестик. Золото тускло сверкнуло на ладони. Маменькин крестик… Невольная слеза застлала глаза. Увидятся ли они там?.. Вряд ли. Самоубийство – великий грех. Никогда не был особенно религиозен, но крест носил в память о матери. Может, лучше снять его? Ведь маменька не одобрила бы подобного поведения. Нет! Пусть крестик останется с ним.
И снова сомнения закрались в душу. То ли он делает? Не ведет ли себя нелепо и безрассудно? Плевать! Ведь решил же! Или он – не мужчина?
Коломенцев вновь залез на табурет, зацепил ремень за крюк и попытался накинуть петлю на шею. Ремень был короток. Этого еще недоставало. Придется подложить что‑нибудь под ноги. Но что?
Он тоскливо осмотрелся. Только книги… Три‑четыре увесистых тома… Потом резко толкнет их ногой, и готово. Какие же книги взять? Пушкина? Кощунство! Достоевского? Более подходяще. Дальше, Мопассана. Туда его, мерзавца. Ага. Вот Бердяев. Сгодится. И, взгромоздившись на трех китов, больше всего занимавших умы русской интеллигенции, Коломенцев выпрямился во весь гренадерский рост. И накинул петлю на шею.
Он замер и попытался осмыслить свои ощущения. Ощущения были вполне обычные в подобной ситуации. Умирать не хотелось. Он представил себя, болтающегося посреди комнаты с вывалившимся синим языком, и содрогнулся. Как гадко! Рот наполнился слюной, нестерпимо захотелось в уборную.
О господи! ТОЛЬКО ЭТОГО еще не хватало! И почему он не выпил стакан водки? Было бы легче умирать. Но не спускаться же снова? Или… Или прекратить эти глупости и жить. Жить!!!
Неожиданно собрание сочинений потрясателей основ русской интеллигенции зашаталось и поползло в сторону.
Коломенцев почувствовал, как почва уходит из‑под ног. Но не страх и не ужас посетили его в сию роковую минуту, а досада, что так и не удалось повеситься по всем правилам, основательно и неторопливо.
Понадеялся на незыблемость классиков, а они и подвели.
Нужно было все‑таки притащить из кухни столик.
Однако дело было не только в классиках. Раздался треск. Крюк, за который был зацеплен ремень, оборвался вместе с частью потолка, и Коломенцев с грохотом рухнул на пол, больно ударившись задом о табурет.
Все было кончено. К прежнему позору прибавился новый.
Неудачливый самоубийца кое‑как поднялся и, держась за поясницу, поплелся к кровати. Даже такого простого дела он не смог осуществить.
С полчаса потомок славного купечества пребывал в прострации. Ни мыслей, ни действий… Все оказалось еще хуже, чем он представлял. На новую попытку уже не было сил, да и удастся ли она? Очевидно, высшая сила не желает его смерти. Во всяком случае, именно сейчас.
Коломенцев повернул голову, обозревая разгром, учиненный им. Книги разбросаны по полу, табурет валяется вверх ножками, крюк от люстры вместе с изрядным куском гипса лежит среди книг, весь пол усыпан штукатуркой.
Неожиданно для себя Коломенцев рассмеялся мелким истерическим смешком. Действительно, комично. Предел идиотизма. Не в силах оставаться больше среди учиненного разгрома, почтенный мукомол кое‑как привел себя в порядок и поспешно покинул место несостоявшейся казни.

ГЛАВА 10

После ухода непонятного человека, представившегося Игорем Степановичем Коломенцевым, Катя Десантова, по мужу Гриценко, вернулась к приготовлению борща. Скоро должны прийти с работы муж и братец. Оба – мастера покушать… Однако процесс почему‑то перестал ладиться.
Она машинально шинковала капусту и неожиданно порезала палец. В сердцах отшвырнув нож, Катя выбежала из кухни в ванную, открыла воду, подставила под нее палец. Тонкая струйка холодной воды смывала сочащуюся кровь. Розовато‑ржавые капли падали на белую эмаль ванны и стекали в водосток.
Почему лезут в ее жизнь, почему суются?! Когда все кончится? Вот и сейчас, этот странный дед. Он сразу показался ей не тем, за кого себя выдает. Не потребовалось даже глубоко входить в его разум, чтобы понять это. Праздное любопытство совмещалось с некоей тайной, которую он держал глубоко в недрах сознания. Он не знал о Даре, но располагал какой‑то информацией, имеющей отношение к ней – Кате, а значит, и к Дару.
Он назвал фамилию – Пеликан. По‑видимому, он имеет в виду того старика. Знакомого Аглаи. Выпытывал что‑то. Похоже, и сам толком не представлял, что именно. Ладно, с ним она разберется. Труднее всего иметь дело с теми, кого совсем не знаешь, видишь в первый раз, но она попробует. Только нужна боль. Это хорошо, что она порезала палец. Но этого мало. Он почти не болит.
Катя кинулась на кухню, схватила нож и что есть силы полоснула им по тыльной стороне ладони. Кровь хлынула из глубокого пореза намного сильнее, чем из пальца. Все равно не то. Зажимая рану второй рукой, она достала из стенного шкафчика пузырек со спиртом. Потом разжала ладонь, постаралась как можно шире раздвинуть края раны и обильно полила ее спиртом.
Острая боль пронзила все существо.
Щелк! Включился Дар?
Она увидела старика Коломенцева, бредущего по тротуару. На мгновение Дар стал неуправляем – Коломенцев резко шарахнулся на проезжую часть и чуть не угодил под колеса грузовика. Спокойно, спокойно… Она вовсе не собирается лишать его жизни, просто хочет крепко напугать.
Теперь Катя видела мир уже глазами Коломенцева. Булочная. Длинная очередь. Ну, дед! Зря ты лезешь в чужую жизнь.
В чужую жизнь залезать так же нехорошо, как и в чужую сумку. На первых порах испытываешь как бы удовольствие, а потом…
Боль в ладони стала стихать, и Катя снова полила рану спиртом. Картинка то расплывалась, то вновь четко концентрировалась. Катя чувствовала: скоро связь между ними прервется, но это и не страшно. Так‑так. Его поймали. Ага. Муки совести. А она еще их усилит.
Ему нестерпимо стыдно. Отлично. Будешь знать! Теперь дальше. Иди домой. Мучайся, страдай.
Она всегда удивлялась этому состоянию собственной раздвоенности. Вот сидит на краю ванны и смотрит, как кровь медленно стекает с ладони, и в то же время находится внутри разума этого старика. Она немножко покопалась в его мозгах, не такой уж он и плохой, однако жалеть его не стоит. Ведь он ее не жалел. Пускай не нарочно, но все же.
Она сконцентрировала Дар на максимальную мощность, чувствуя, что действие его вот‑вот прервется. Внушим Коломенцеву мысль о самоубийстве. Это не особенно сложно, уж так устроены его мозги.
Дар неожиданно выключился, но, похоже, она своего добилась. Потом, попозже, она вновь установит связь с Коломенцевым. Просто посмотрит, как и что. Это будет уже не так сложно и болезненно. Убивать его не будет, но подведет к черте. Вернее, он сам себя подведет к черте, а уж потом она поможет ему вовремя остановиться.
Катя закрыла воду, забинтовала руку и вернулась на кухню, кое‑как дошинковала овощи, ссыпала их в кипящий бульон, потом заправила борщ томатом. Все! Она глубоко вздохнула, пошла в комнату, легла поверх заправленной кровати.
Обычно после использования Дара очень сильно устаешь. Так сильно, словно весь день занимался тяжелым физическим трудом. «Как выжатая» – наиболее подходящее определение. Но цель достигнута. Она поморщилась. Допустим, Коломенцев нейтрализован, а если еще кто‑нибудь узнает о Даре? Однако – что можно узнать? Что Дар существует? Катя старалась не думать об этом. Что будет, то и будет… А пока… Пока нужно заботиться только о себе, о своем благополучии. Кругом только враги, в лучшем случае – совершенно равнодушные к тебе люди. Она поняла это еще в школе. Каждый только за себя. Все разговоры о поддержке, взаимовыручке, солидарности – не более чем пустая болтовня. Конечно, встречаются и приличные люди. Их немало. Но они, как правило, жертвы. Хорошего гораздо проще уничтожить, чем плохого. Взять хотя бы ее родителей. Пока жили с отцом и матерью, она не знала ни горя, ни нужды, а как только родителей арестовали, вот тут‑то и познала она всю меру человеческой подлости и черствости. Именно в тот момент и проявился Дар. Почему тогда? Она очень часто размышляла над этим. Может быть, некая сила наделила ее Даром, чтобы помочь пройти сквозь страдания, а может, страдания переделали ее сознание столь странным образом.
Впервые она почувствовала, что владеет Даром, тоже в школе. Случилось это году в сорок девятом, вскоре после ареста родителей: день Катя запомнила на всю жизнь.
Стояла поздняя осень, уже выпал первый снег, но скоро растаял, оставив после себя слякоть и промозглую сырость. Низкое хмурое небо, казалось, зацепилось за крыши домов.
Катя сидела на своей парте, уставившись в окно: «Что же с нами будет? Как жить дальше?»
Думалось, общая беда должна сплотить брата и сестру, а Валентин на глазах отдалялся, связавшись с уличной шпаной. Вот и теперь его не было на занятиях. Болтается неизвестно где.
Громко хлопнула дверь класса, Катя обернулась на звук. На пороге стоял братец. Ну и видок! Словно в луже валялся! Попадет от химички. И точно. Химичка в сердцах швырнула указку на стол.
– Десантов! Ты где шлялся?!
– В футбол играл, – как ни в чем не бывало ответил братец.
Вот придурок, не мог соврать.
– В футбол?! – переспросила химичка – Значит, ты у нас спортсмен? Футболист, как Всеволод Бобров? Потрясаешь рекордами.
Валек глупо заулыбался.
– Рада, рада, – продолжала химичка. – Похвально. А как же учеба?
Валек пожал плечами.
– Ну, естественно. Футболисту химия не нужна. Да и школа тоже. По твоей улыбке я понимаю, что ты с этим согласен. – Грубоватое курносое лицо химички покраснело. – Значит, школа не нужна! – вдруг перешла она на крик. – А что нужно? Тюрьма? Конечно, тюрьма! Как и твоим родителям. Яблоко от яблони… А, Десантов?! Не так ли? Таким, как ты, не место в школе, да и твоей сестрице тоже, – она метнула яростный взгляд на Катю. – Наши мужья и братья на фронтах сражались, а такие, как твой отец, окопались в тылу и вредили! Гадили! Пакостили! А, Десантов?
Улыбка сползла с лица Валька, оно посерело и стало каменным.
– Чего молчишь!!! – еще больше распалилась химичка. – Неужели не понимаешь, что ты сын врагов народа, безродных космополитов? Я бы на твоем месте была тише воды ниже травы и не высовывалась. Садись, мерзавец!
Валек, втянув голову в плечи, сел на свое место. Упоминание про родителей подействовало лучше оплеухи.
Но и Катя чувствовала себя словно облитой помоями. Она‑то при чем? И какое право химичка имеет задевать отца с матерью? Сволочь. Муж ее работает в милиции. А может, и в МГБ. Одним словом, в органах. Не он ли арестовывал отца? Может, и он.
Между тем химичка, успокоившись, собиралась демонстрировать опыт получения водорода лабораторным путем. Она насыпала на дно колбы цинковых опилок и подняла колбу на уровень глаз.
– Вот, смотрите, сейчас я подолью сюда серной кислоты, потом закупорю колбу пробкой, в которую вставлен стеклянный змеевик. В результате реакции начнет выделяться водород. Доказать это просто, достаточно поднести зажженную спичку к трубке, через которую выходит газ. На конце трубки появится язычок пламени. Итак, начали.
Она долила в колбу серной кислоты и быстро заткнула колбу пробкой со змеевиком.
Катя машинально наблюдала за манипуляциями химички, но ничего не видела. Все внутри переворачивалось от тоски и ненависти. Она невидяще уставилась на колбу. Внезапно голова у девочки сильно закружилась. Она на секунду закрыла глаза, а когда открыла, то почувствовала – что‑то случилось. Вначале она не могла понять, что же. Потом, к своему невероятному удивлению, поняла: она воспринимает класс глазами химички. Но и своими одновременно. И еще. Она могла управлять действиями учительницы.
Химичка некоторое время тупо взирала на колбу. Потом вновь открыла пробку, досыпала туда остатки цинковых опилок, а потом долила кислоты почти доверху.
Жидкость в колбе забурлила.
– А теперь смотрите, – неестественным, ломающимся голосом сказала химичка. Она даже не заткнула колбу пробкой со змеевиком. – Смотрите, дети!
Химичка чиркнула спичкой и поднесла ее к горловине колбы.
Раздался взрыв. Ребятишки повскакивали с мест, завизжали, забегали… Но больше всех верещала химичка. Брызги кислоты по большей части достались ей. Нарядная шерстяная кофта стала на глазах дымиться и расползаться. Кислота попала и на лицо, и на руки…
Среди всеобщей паники только Катя продолжала спокойно сидеть на своем месте. На крики прибежали директор и фельдшерица… Вызвали «Скорую». Занятия были сорваны.
Возвращаясь из школы, дети обсуждали происшествие.
Валек злорадно усмехался:
– Так ей и надо! Не будет обзываться. Заладила, гадина: «враги народа».
Катя молчала. Внезапно она расплакалась.
– Ты чего?.. Или жалко ее стало? – спросил Валек.
– Из‑за тебя все! – закричала Катя.
– При чем тут я? – недоуменно спросил брат. – Она же сама…
– Сама… сама… Все равно жалко.
– Чего ее жалеть. Она нас с тобой пожалела? Ладно, я виноват, а тебя за что обозвала?
Но слезы были вызваны вовсе не жалостью к химичке, а чувством вины. Катя, хотя и не понимала, как все произошло, осознала, что причиной странного поведения химички является она.
Как это случилось, оставалось для нее загадкой, но девочка не сомневалась в своей причастности. Все случилось слишком неожиданно и вызвало своеобразный психологический шок.
На следующий день она не хотела идти в школу, и только вмешательство тетки заставило Катю одеться и собрать учебники. Кате казалось, что, как только она переступит порог класса, ее тут же арестуют. Но, конечно же, ничего не произошло. Разговоры в классе весь день касались только вчерашнего взрыва. Химичка хоть и пострадала, но отделалась ожогами рук и лица. Глаза остались целы. Через неделю она вновь появилась в школе.
Нужно сказать, что ее слова в отношении Валентина Десантова оказались пророческими. Валек учиться не собирался. О его дальнейшей судьбе читатель уже знает. Ну а Катя?
С того памятного дня прошло много времени. Катя закончила школу, по протекции тетки поступила работать в городскую больницу. Время от времени она использовала силу своего Дара, не особенно рассуждая, правильно поступает или нет. Она знала, что только Дар может ее защитить в этом жестоком мире. Хотя не только защитить. Именно с помощью Дара она нашла себе мужа.
С Володей они познакомились на танцах в городском саду. Впрочем, познакомились – не совсем подходящее в данном случае слово. Катя приметила высокого, видного парня уже давно. В ее сторону он даже не смотрел. Девчонок на танцах было значительно больше, чем парней, есть из кого выбирать. Катю, конечно, не назовешь уродиной, хоть и невысокая, но стройная блондинка с правильными чертами лица нравилась многим парням, да и мужчинам постарше. Но на танцах было такое изобилие девиц, в большинстве одетых лучше ее, что Катя терялась на их фоне. А Володя прямо‑таки блистал.
– Сейчас он ко мне подойдет, – сказала Катя подружке, указывая на высокого красавца.
Та недоверчиво хмыкнула.
Катя незаметно вытащила из кофты английскую булавку и с силой воткнула себе в бедро.
Боль и ярость хлестнули, словно кнутом. Щелк! Включился Дар. Она даже не посмотрела на парня, только мысленно представила его лицо.
Через минуту высоченный Володя, бросив посреди танца свою предыдущую партнершу, уже приглашал Катю. Подружка только рот раскрыла от удивления.
А дальше у них все пошло как по маслу. Дар ли причина тому или Катин характер, но через полгода они поженились.
И еще одной способностью обладала молодая женщина. Как‑то в травматологическое отделение доставили молодого мужчину в офицерской гимнастерке. Парня нашли возле железнодорожного пути в бессознательном состоянии. Видимо, его ограбили и сбросили с поезда. И погоны, и петлицы оказались спороты, ни единого документа, ни даже такой мелочи, как носовой платок или мундштук для курения, при пострадавшем не оказалось. Карманы были абсолютно пусты. Тяжелые травмы тем не менее оказались не смертельными, сильный организм выкарабкался. Но то ли перенесенная черепно‑мозговая травма, то ли воздействие какого‑то препарата начисто отшибли память. Он постепенно поправлялся, начал понемногу ходить, но не мог произнести ни одного членораздельного слова в ответ. На расспросы врачей и следователей раздавалось лишь невнятное мычание.
Катя работала в терапии и видела неизвестного лишь мельком, на больничном дворе. Кто‑то рассказал ей о нем, она особо не заинтересовалась, лишь вслух пожалела несчастного парня.
Раз она столкнулась с ним на улице. Он сидел на скамейке возле больничного корпуса, уставившись в одну точку. Катя подсела, участливо погладила парня по еще перевязанной голове.
«Тук» – щелкнул Дар. Она напряглась. Мышление у неизвестного работало. Тяжело, заторможенно, но работало. Смутные обрывки образов открылись Кате. Она бы не смогла четко обрисовать их: как будто улицы какого‑то города, поезда… какая‑то драка…
«Ты кто?» – спросила она мысленно.
«Старший лейтенант Владимир Дровоколов… Родом из Ульяновска», – к ее удивлению, также мысленно отозвался неизвестный. Он не смотрел в ее сторону, взгляд его был все такой же отсутствующий, но он, несомненно, понял ее.
Вначале Катя хотела пойти к главврачу и рассказать ему про Дровоколова, но тут же передумала. Начнутся вопросы: что… как? Себе же хуже сделаешь. Как же ему помочь? В приемном покое травматологии работала ее хорошая знакомая, и Катя решилась.
Дома она попросила мужа написать на бумажке: «Старший лейтенант Владимир Дровоколов. Ульяновск». На его вопрос, для чего, – отшутилась. На следующий день пошла в травматологию, разыскала подружку и рассказала, что встретила вчера на улице возле корпуса неизвестного больного, и очень уж ей его стало жалко.
– Может, его ждет мать или девушка, а он тут без тепла и ухода.
– Что значит без ухода? – сердито спросила подружка. – Уход за ним хороший.
– Я не в этом смысле. Родным бы нужно сообщить.
– Так не было же при нем документов. Мы всю одежду обыскали.
– А давай еще поищем.
Без особой охоты подруга согласилась.
– Знаешь что, – сказала она, – я тебе сейчас принесу его вещи. Если есть охота, – ищи, а у меня дела.
Форменная одежда было заляпана грязью и кровью. Катя для отвода глаз покопалась минут двадцать, потом позвала подружку и с преувеличенным восторгом продемонстрировала бумажку со словами, написанными мужем.
– Где нашла? – удивилась подружка.
– За подворотничком лежала.
Поверила ли подружка или не поверила, но сообщила о находке лечащему врачу. А через неделю к Дровоколову приехали из Ульяновска родители.
И все же Катя при видимой мягкости и отзывчивости была по характеру совсем другой. Натерпевшись, хлебнув горя в детстве и юности, она превыше всего ставила процветание и безопасность своей семьи. Ради ее благополучия она была готова на многое. И еще одна цель занимала ее мысли. Она мечтала отомстить за своих родителей.
Кто на них донес – оставалось загадкой. Когда тетка была еще жива, она рассказала Кате о своих подозрениях. Полной уверенности не было, но Аглая предполагала, что донос на родителей написала соседка Екатерина Павловна.
Совсем недавно Катя решила проверить предположение тетки, навестила Екатерину Павловну и сказала, кто она.
Тусклые мысли старухи тут же пронзил красный пунктир страха. Катя как будто ощутила волну ненависти, направленную на нее. Теперь сомнений почти не оставалось.
Для сведения счетов с Екатериной Павловной Катя решила использовать брата.
Кстати говоря, воздействовать на Валька удавалось лучше, чем на кого‑либо. То ли причиной этому их родственная связь, то ли еще что‑то, но через Валька она могла проникнуть в чужой разум.
Она отправила брата к Екатерине Павловне и на этот раз со всей очевидностью убедилась, что старуха, несомненно, виновница гибели родителей. И тогда Катя решила уничтожить старуху руками брата. При этом она как бы отключила его сознание, заставив совершить убийство, словно автомат.
Все прошло как нельзя лучше. Валек и не подумал, что именно он прикончил старуху. Но дальше дело обернулось несколько хуже.
Катя очень надеялась, что брат порвет с уголовным прошлым. И в то же время она не желала подавлять его волю. Однако на несчастье подвернулся Ушастый. Дела закрутились совсем не в ту сторону, в какую бы хотелось Кате. И чем дальше она вмешивалась в дела брата, тем более ее засасывала кровавая мясорубка. Одно убийство повлекло за собой другое. Именно Валек прикончил на дворе Ушастого, а Катя сумела ему внушить, что в смерти дружка виноваты ожившие ни с того ни с сего собаки. Потом, когда Валька подловили подручные Русичева и брат был на краю гибели, она вновь вмешалась и расправилась с бандитами.
И вот теперь этот Коломенцев.
Казалось, все наладилось, Валек вновь исправно ходит на работу, про золото, награбленное у Русичева, благодаря ее внушению он напрочь забыл, и все же Катя предчувствовала, что основные события впереди. И визит Коломенцева, несмотря на то, что он действовал исключительно по своей инициативе, не случаен.
Она часто задумывалась, откуда у нее Дар. Теорию, что он даден ей в награду за перенесенные страдания, она давно отвергла. Возможно, секрет Дара могла бы раскрыть тетка Аглая. Кстати, та несколько раз намекала, что знает о тайне Кати, но тетка умерла, так ничего и не сказав. Был еще старик, который пару раз приходил в гости к Аглае. Тот самый Пеликан, про которого сегодня спрашивал Коломенцев. Как говорила Аглая, старик постоянно помогал им деньгами. Но почему – не объясняла.
Катя предполагала, что он как‑то близок Аглае, возможно, некогда был ее любовником. Потом старик куда‑то пропал, скорее всего умер. Знал ли он о Даре? Какая, собственно, разница?
Иногда, размышляя, Катя воображала, что она – ведьма. Дар – порождение темных сил? Может быть, те несчастные, которых в Средние века обвиняли в колдовстве и сжигали на кострах, сродни ей. Скорее всего, они тоже обладали способностями и свойствами, недоступными разуму окружавшей их серой массы. Возможно, любопытство, желание продемонстрировать свою силу заставляло их вести себя неосторожно. Но серая масса всегда сильнее одиночек, даже обладающих сверхспособностями. Катя же высовываться не собирается. Зачем? Она и так может достичь, чего пожелает. Но главное – душевный покой и внутренняя независимость. Ей не нужны огромные деньги, ее не занимает слава. Она только хочет жить так, как ей представляется правильным.
Время от времени Кате снился один и тот же неясный сон.
Пустыня. Раскаленная и знойная. Желтый песок, какие‑то полузасыпанные развалины… На одном из выветренных камней небольшая красная змейка. Она владелица развалин, хозяйка и повелительница этого уголка пустыни. Возможно, пустыня не самое лучшее место на земле, но для красной змейки – дом.
Она никогда не нападает первой, но если ее потревожили – жалит насмерть. Сон повторялся. Особенно после того, как она пользовалась Даром. Она в любой миг могла воспроизвести в памяти пурпурное с черными и зеленоватыми кольцами тельце змеи, плоскую, словно у ужа, головку, черные бусинки глаз. Однажды она из любопытства пошла в библиотеку и нашла в энциклопедии, в разделе «Змеи», цветное изображение точно такой рептилии, какую она видела во сне. Змея называлась коралловый аспид.
«Крайне ядовитая, – прочитала Катя, – водится в Центральной и Южной Америке…» Непонятно, при чем тут Южная Америка? И все‑таки Катя каждой клеточкой разума ощущала: змейка – это она. Справедливая и беспощадная, сама определяющая, что есть добро и что есть зло, неподвластная пропахшей кухней и несвежим бельем морали коммунальных квартир.
Она сама творит свою жизнь, и ей нет дела до гнилых заповедей.
И хотя порой Катя чувствовала, что подобные рассуждения вовсе не оправдывают тех или иных поступков, а, наоборот, могут завести черт знает куда, она продолжала следовать сформировавшимся убеждениям.

ГЛАВА 11

Устав от бесконечных поисков Коломенцева, Валерий Яковлевич Жданко вернулся в свой убогий гостиничный номер и загрустил. Он обегал весь город, побывал практически всюду, куда бы мог отправиться этот, как про себя успел его окрестить Валера, «масон». Но Коломенцев словно сквозь землю провалился. Куда же он делся, а главное, почему столь неожиданно?
Валера перебрал все вероятные ситуации. Допустим, масон узнал о его – Жданко – приезде и решил замести следы. Но какие именно следы? По всей видимости, ничего криминального он не совершил. Да и как мог узнать о нем? Олегов сообщил? Почувствовал вину и позвонил? Маловероятно. А может быть, прочитанный дневник Пеликана толкнул его к действию?
Так ничего и не решив на этот счет, Валера валялся на дребезжащей всеми пружинами гостиничной койке. Наступал вечер – самое неприятное время для командировочного вроде него. Ни знакомых, ни развлечений. Лето – мертвый сезон. Тем более в такой провинциальной дыре, как Тихореченск. Что же остается? Пойти в столовую поужинать, потом купить в киоске какой‑нибудь журнальчик типа «Огонька», полистать его и завалиться спать. Перспектива, конечно, кислая.
В Валере боролись два противоположных чувства. Ему до смерти хотелось отличиться и одновременно до смерти хотелось домой, в Москву, к маме! Однако суровое напутствие начальника – сидеть в Тихореченске хоть до посинения, а добиться результатов, было равносильно приказу, ослушаться которого значило загубить карьеру на корню. И ведь он сам виноват. Не прояви идиотского рвения, не доложи о разговоре с Олеговым, сидел бы сейчас в уютной кухоньке под размеренно тикающими ходиками и уплетал бы бабушкины пироги с картошкой и рыбой…
Валера тяжело вздохнул и поднялся с опротивевшей казенной постели. В этот миг зазвонил телефон.
«Из Москвы! – екнуло сердце. – Руководство!..»
– Валерий Яковлевич? – раздался в трубке странно знакомый голос.
– Я.
– Вас беспокоит Елена Донская. Добрый вечер.
– Здравствуйте, – несколько ошарашенно ответил Валера. Он никак не ожидал, что Елена позвонит. А вдруг у нее имеется информация насчет Коломенцева?
– Вы дали свой номер телефона… – неуверенно произнесла девушка и замолчала.
– Конечно! – закричал Валера. – Где же вы?! – он подул в трубку. – Алло! Алло!
– Я вас слышу. – Донская говорила с большими паузами. – Нам нужно встретиться… Поговорить…
– Я готов! – Валера вдруг пришел в страшное возбуждение. «Только бы она не передумала! – мысленно повторял он. – Только бы не передумала».
– Хорошо. Тогда через полчаса возле парадного входа в драматический театр. Знаете? В центре, недалеко от нашего дома.
– Найду! – заверил окрыленный Валера.
В трубке раздались гудки. Валера заметался по номеру, схватил свои брюки, оглядел их со всех сторон, остался доволен, потом достал из чемодана свежую сорочку, осмотрел ее. Она была изрядно помята. Взять у коридорной утюг? Но время, время. Он понюхал уже надеванную сегодня рубашку. Потом воняет. Что же делать?! «Пойду в мятой», – решил он.
До театра было минут пять езды на троллейбусе, но Валера то и дело поглядывал на часы, боясь опоздать. Приехал он вовремя, но Елены возле входа не оказалось. Прогуливалась какая‑то несерьезная молодежь. Из вестибюля раздавались звуки духового оркестра – видимо, начинались танцы. Валера помотался у входа, то и дело сталкиваясь с кем‑нибудь в толпе, забежал за угол, потом вернулся… Отчаяние охватило пытливого сыщика – Елены нигде не было.
Вдруг его тронули за плечо.
– Валерий Яковлевич?
Валера узнал ее голос. Все‑таки пришла? Он поспешно обернулся. Сейчас Елена казалась еще красивее, чем во время их первой встречи. Серое платье, светлые «лодочки» на высоком каблуке. Никто в толпе свистушек, отиравшихся у входа на танцульки, ей и в подметки не годился.
– Вы меня извините, что назначила встречу здесь, совсем забыла, что сегодня танцы.
– А я бы не прочь пойти на них, – пытаясь развязностью замаскировать свое смущение, заметил Валера.
Она слабо усмехнулась.
– К сожалению, пригласила вас вовсе не за тем. Нам нужно поговорить. В прошлый раз… – она запнулась. – Может быть, следовало сказать вам все до конца?
Валера молчал, не зная, что ответить.
– Пойдемте к нам, – предложила девушка. – На улице побеседовать вряд ли удастся.
Валера, естественно, не возражал.
Идти с этой девушкой по улице было невероятно лестно. На нее обращали внимание, а она, видимо, привыкшая к откровенным взглядам мужчин, не реагировала на них. Так, во всяком случае, казалось Валере.
Жданко не производил впечатление плюгавого юнца. Напротив, он был высок и широк в плечах. Рыжеватые волосы и веснушки на бледном, не поддававшемся загару лице отнюдь не портили его облика. Но, по правде сказать, любовный опыт у Валеры, несмотря на его двадцать пять лет, был очень скромен. И сейчас, повторяя про себя, что идет он вовсе не в гости, а по делу, притом очень важному, Валера между тем испытывал некое томление, очень напоминавшее любовное.
Дорогой девушка молчала, занятая своими мыслями, лишь раз она приостановилась, заглянула своему спутнику в лицо, как будто намереваясь что‑то сказать, но, видно, передумав, промолчала.
Они прошли мимо уже знакомой Валере мерзкой старухи, сидевшей у лифта. Бабка проводила их внимательным взглядом, но на этот раз ничего не сказала.
– Проходите, – сказала Елена, отворяя дверь.
Валера вошел в квартиру и уже собрался разуться, но Елена остановила его.
– Это вовсе не обязательно.
– Но ковер?
Она махнула рукой, и жест этот мог означать все что угодно – от «не обращайте внимания» до «пропади все пропадом».
Смущенный Валера проследовал в комнату и с робостью уселся на кожаный диван.
– Вы что будете пить? Чай или кофе? А может быть, поужинаете? Конечно, поужинаете. Ведь вы, наверное, голодны.
– Что вы? – засуетился Валера. – Я вовсе…
Но Елена, не слушая, вышла, но скоро вернулась.
– Сейчас нам подадут, – сообщила она.
– Но стоит ли беспокоиться?
– Пустяки. И зря вы тушуетесь, – она второй раз за вечер едва заметно улыбнулась. – Вы – мой гость, и не следует смущаться.
От этих ее слов Валера покраснел так ярко, как свойственно только рыжим.
Пожилая женщина, которая в прошлый раз открывала Валере, внесла поднос, поставила его на невиданный доселе Валерой столик на колесиках и, не говоря ни слова, удалилась. На подносе стояли две фарфоровые чашечки с кофе, на блюде лежали бутерброды с ветчиной, сыром и черной икрой.
– Закусите, – кивнула на поднос Елена.
Валера, конфузясь, потянулся к бутербродам. Рука его замерла в воздухе, не зная, какой выбрать. Наконец он взял тот, что с сыром, и, стараясь не ронять крошки, стал по‑кроличьи жевать его.
Хозяйка между тем нервно ходила по комнате, потом закурила, отошла к окну и стала смотреть на улицу.
Кое‑как проглотив бутерброд, Валера кашлянул. Она обернулась.
– Так вот, – словно возобновляя прерванный разговор, сказала Елена, – в прошлый раз вы спрашивали меня о Пеликане…
Валера кивнул.
– И тогда я не стала вам говорить, зачем ездила к нему в Забудкино. Что он мне сообщил… Кстати, вы видели его? Он еще жив?
– Умер.
– Ах так! – она помолчала.
– Я был в том доме, где он некогда обитал. Сейчас там проживают дачники. Один историк, преподаватель местного педвуза, с женой и детьми. И представьте себе: этот педагог случайно обнаружил дневники Пеликана.
– Неужели?! Они у вас?
– Увы, – расстроенно произнес Валера, – горе‑исследователь передал их другому чудаку. Сегодня я весь день разыскивал этого человека, но безрезультатно.
– Кошмар! – ужаснулась девушка. – Но, во всяком случае, он рассказал вам о содержании дневников?
– Очень приблизительно. Тетради исписаны по‑немецки. А, как я понял, он не очень владеет языком. Вдобавок, по его утверждению, часть текста зашифрована. Речь как будто идет о перевозке неких детей из Праги сюда, в Тихореченск… Я вам уже об этом, по‑моему, говорил.
– О детях? А как их фамилия?
– Десантовы. Что‑то вроде этого.
– Да‑да. Вы меня в прошлый раз спрашивали, не знакома ли мне эта фамилия. – Она вновь заходила из угла в угол.
Валера недоуменно следил за ней. И чего она так взволновалась?
Странное поведение хозяйки дома произвело на него совсем неожиданный эффект. Валера вдруг почувствовал себя легко и уверенно, как будто и не краснел несколько минут назад, словно нашкодивший школьник.
Он потянулся к блюду, взял с него бутерброд с икрой и принялся неторопливо жевать, вовсе не обращая внимания, чавкает или нет, следом уплел еще один, потом допил свою чашку с кофе и, увидев, что хозяйка к своей и не притронулась, опустошил и ее. Теперь он с некоторой даже снисходительностью смотрел на метания Елены, ощущая себя хозяином положения.
– Так что же ты хотела мне сообщить? – наконец произнес он, совершенно непринужденно перейдя на «доверительный» тон.
– Я? – Девушка, казалось, только что вспомнила о своем госте. – Ах да. Семейная тайна… И теперь, когда о ней может узнать еще кто‑то…
– Что уж за тайна такая? – с легкой насмешкой произнес Валера. – Государственная, что ли?
– Вы, по‑моему, выбираете неверный тон для беседы со мной.
– Но ведь ты сама меня пригласила. Я, понимаешь, не напрашивался. Но если не желаешь говорить… – Валера поднялся. – Большое спасибо за угощение.
– Нет, подождите! Ваше сообщение, что дневники Пеликана попали не в те руки, совершенно выбило меня из колеи. Вы – человек серьезный, вам можно доверять, а тем, в чьи руки попали дневники? Они что за люди?
Валера пожал плечами:
– Понятия не имею. Скорее всего любопытствующие. Дачник этот… Убог, трусоват к тому же. А второго я не знаю. Только просмотрел его дело в архиве. Из эмигрантов. Харбинец. Белогвардеец, похоже. Вернулся в СССР несколько лет назад. Член масонской ложи. В общем‑то смутная личность.
– Я так и знала! – воскликнула Елена. – Теперь он будет нас шантажировать.
– Да чем шантажировать?! Что ты все вокруг да около? Кто ему позволит шантажировать советских людей? Да его самого в любой момент можно упечь куда подальше. Главное – найти его, подлеца. Без этого все дело встало. Но я найду обязательно. Так чем шантажировать?
– Хорошо, я расскажу. – Елена села на диван напротив Валеры. Ее бледное лицо выражало отчаяние, глаза поблескивали, и Валера вновь испытал неопределенное томление. Хотя почему неопределенное? Очень даже определенное. Ему хотелось повалить эту красотку на диване, задрать ей подол и… Он чувствовал: в эту минуту она в его власти. Но только он представил эту сцену, как вновь смутился и впал в прежнюю неуверенность. Язык внезапно окостенел, ноги задрожали, под ложечкой засосало… Красивая девушка была совсем рядом, стоило только протянуть руку. Нежный аромат незнакомых духов кружил голову, следопыт млел.
– Дело в том, – вовсе не замечая его состояния, начала Елена, – что мы с братом вовсе не Донские. Потрясающую новость и сообщил мне Пеликан. Это произошло три года назад. Я поехала к нему в Забудкино, именно в тот убогий домишко, где он доживал свои дни.
– А кто же вы? – удивился Валера.
– Не перебивайте, пожалуйста. Я все расскажу. Так вот. Приехала я в Забудкино. По‑моему, был май. Все цвело. А его халупа… Просто нора какая‑то. Притон не притон. И он. Пеликан! Монстр! Я таких до этого не встречала. К тому же не русский. – Елену передернуло. – Он мне руку поцеловал при встрече. Этакое чучело – и руку целует. Впрочем, в нем чувствовалось европейское воспитание. Тут он меня сразу и огорошил. Говорит: и ты, и Станислав вовсе не Донские. И стал рассказывать, будто бы в войну, вернее, чуть раньше, из Польши… или Чехословакии он привез сюда детей. От немцев спасал. Вы об этом в прошлый ваш визит упоминали. Мальчика и девочку. Годика по три… И детей нужно было куда‑нибудь пристроить. Не в детдом же их сдавать. Лучше всего в какую‑нибудь благополучную семью. Вот. И тогда каким‑то образом Пеликан вышел на Десантова. Тот в исполкоме высокий пост занимал. – Елена замолчала и снова, в который уже раз, закурила.
– А дальше? – спросил Валера.
– У Десантовых тоже было двое детей, и тоже мальчик и девочка, почти того же возраста, что и дети, привезенные из‑за рубежа, а Донские были бездетны. У матери имелись какие‑то расстройства, не знаю подробностей, да они и неважны. Мои родители, Донские то есть, мечтали о собственных детях. В ту пору Донские и Десантовы были очень дружны. Вроде бы еще раньше, в двадцатых годах, в Ленинграде столкнула их жизнь. Позже Донские перебрались в Тихореченск, здесь возводился крупный завод, и отец был направлен на стройку. Десантовы же приехали в Тихореченск позже, в конце тридцатых, и дружба их возобновилась.
Короче, Десантов и говорит моему отцу: бери этих детишек себе, а документы я подготовлю. Никто и знать не будет, что они привезены из‑за границы. Сказано – сделано. И Донские нас усыновили. Вернее, не усыновили, а стали считать своими детьми. И для всех мы были Донские.
– Позволь, позволь, – встрепенулся Валера. – Так не бывает. То не было детей, а то вдруг появляются. Тем более не грудные, а уже большие. Я допускаю – можно подделать документы, но как объяснить внезапное появление детей? Ты же сама говорила: у матери детей быть не могло. Ведь об этом знали. Хотя бы те медики, к которым она обращалась.
– Вот то же самое я и сказала Пеликану. Я вначале ему вообще не поверила. Но он предъявил доказательства.
– Какие, интересно?
– Дело в том, что у моего брата Станислава имеется на левой груди не то родимое пятно странной формы, не то татуировка. Он описал мне ее.
– И что же из этого следует?! Мало ли каким образом он мог узнать о родимом пятне.
– И все‑таки он описал его совершенно точно.
– Допустим, Пеликан прав. И что же из этого следует? Родные или не родные, вы – дети Донских. Какая разница? Родители ваши, настоящие или приемные, умерли…
– Однако же вы почему‑то интересуетесь именно детьми, которых привез Пеликан, то есть нами. Приехали из Москвы. Каким‑то образом вышли на нашу семью?
– Допустим, получил анонимное письмо.
– Вот! О нашей тайне знает еще кто‑то!
«А может быть, она права, – подумал Валера, – ведь в анонимке утверждалось, что искать нужно в семействе Донских. Эх, найти бы дневник Пеликана».
– Кстати, – вслух вспомнил Валера, – среди бумаг, найденных на даче, были корешки почтовых переводов на адрес Десантовых. Этот Пеликан переводил регулярно им небольшие суммы. Зачем? Если он заботился о детях, то должен был переводить деньги не Десантовым, а вам.
– Нам его деньги были ни к чему, у нас и своих хватало, а вот Десантовым приходилось туго. Вы, наверное, в курсе: их отец и мать были репрессированы. Почему он переводил деньги именно им, я не знаю. Возможно, имел какие‑то обязательства перед этой семьей.
– Но в донесении тоже упоминаются Десантовы, – неожиданно вспомнил Валера и осекся.
– В каком донесении?
– Неважно. Допустим, у меня имеется информация, что встретить детей должны были именно Десантовы.
– А если поподробнее?
«Не желает ли эта красотка выведать у меня информацию? – пришло в голову Валере. – Для этого и разыгрывает отчаяние. Ведь все, что она говорит, шито белыми нитками».
– К сожалению, более подробной информации сообщить не могу, я и так выложил больше чем достаточно.
– Умоляю! Почему все‑таки заинтересовались нашим семейством? – Елена придвинулась почти вплотную к Валере.
– Да отстань ты! – неожиданно грубо заявил тот. – Чего привязалась!
– Оказывается, вы хам! – вскочив, воскликнула девушка. – Я, видимо, ошиблась, считая, что передо мной приличный светский человек.
– Светский человек, – передразнил Валера. – То, чем я занимаюсь, является государственной тайной. Расскажи ей все! Не выйдет, гражданка Донская! – Он тоже поднялся. – Прощайте, хотя, возможно, мы увидимся в другом месте.
Елена, ничего не ответив, отвернулась от своего гостя, закрыла лицо руками.
«Как в мелодраме, – пришло в голову Валере. – Целый спектакль на сцене провинциального театрика. Что в таком случае делает простак? Видимо, подобное амплуа отведено мне. Простак убегает топиться, но если роль простака сочетается с ролью героя‑любовника, то он начинает успокаивать героиню. Попробуем».
Валера приблизился к Елене и осторожно дотронулся до ее плеча, ожидая получить пощечину.
– Простите меня, – со всей возможной мягкостью проговорил он, – я вовсе не хотел вас обидеть. Но вы должны понять, что я выполняю весьма важное задание и не имею права разглашать детали.
Донская отняла от лица руки и взглянула на следопыта. Валере показалось, что он понял значение этого взгляда.
Валера взял девушку за плечи и привлек к себе. Против всяких ожиданий, Елена не отпрыгнула, не двинула хама по морде, а доверчиво прильнула к его могучему плечу. Видимо, она простила некоторую бестактность нашего героя, осознав всю важность его миссии.
Окрыленный удачным началом, Валера решил закрепить успех и сунулся губами вперед, ища наиболее доступные точки лица своей новой знакомой.
Внезапно Елена резко оттолкнула следопыта, да так сильно, что он рухнул на кожаный диван.
– Всегда так! – закричала она. – Всегда! Всем нужно только одно…
– Но я… – забормотал Валера, – мне… Пожалуйста…
– Я понимаю, – высоким звенящим голосом произнесла девушка, – вы занимаетесь серьезным делом, ведь просто так из Москвы не присылают. Но поймите и меня. Вам мои переживания кажутся надуманными, а для меня это трагедия. Ломается вся жизнь. Мало того, что брат мой – мука моя, горе мое – тяжко, неизлечимо болен, мало того, что родители погибли в одночасье, и вот новая напасть. Почему беды обрушиваются именно на нашу семью?! Почему?! Неужели вы не понимаете, во мне говорит вовсе не праздное любопытство, а желание разобраться, что с нами происходит?
Произнеся свою патетическую тираду, Елена присела на диванчик напротив следопыта и вопросительно взглянула в его лицо.
Между тем начало смеркаться. Полумрак, сильный запах ароматного табака и терпких духов кружили Валере голову. Вдобавок на него сильно подействовали слова, а главное – тон хозяйки. Он готов был упасть к ее ногам. Недавние подозрения пропали. Перед ним действительно сидела несчастная девушка, перенесшая в своей весьма короткой жизни столько горя.
«Расскажу ей все, что знаю», – решил Валера. Он уже хотел было открыть рот, но Елена начала первой.
– Понимаешь, – сказала она и доверительно взяла Валеру за руку, – ты – хороший парень и понравился мне, несмотря на некое… Не стоит продолжать. И я хотела, как это ни странно, попытаться найти в тебе опору. Ты, возможно, удивишься, но как только я тебя увидела, сказала себе: «Вот тот, кто мне нужен». Это не какой‑нибудь придурок из органов вроде нашего участкового, чья масленая рожа мне опротивела, и не такой тюфяк, какие окружают меня на работе. В большинстве своем они – похотливые животные или инфантильные ничтожества. Ты правильно заметил: Тихореченск – глубокая провинция со всеми вытекающими из этого понятия последствиями. Здесь нет никакой духовной жизни, нет приличного общества, то есть я хочу сказать – общения. Жизнь здесь тускла и однообразна. Я создана для другой жизни. Не улыбайся, – строго сказала она, хотя Валера и не думал улыбаться. – Когда я приезжаю в Москву или Ленинград, а там я бываю довольно часто, мне кажется, я перерождаюсь. Да что там говорить… – она вздохнула. – Нет слов, одни междометия. И тут встреча с этим самым Пеликаном. Я ведь тебе не все рассказала. Пеликан открыл мне не только тайну нашего рождения. Он рассказал и о нашем происхождении.
– Неужели?
– Именно. В этом‑то все и дело. И твой приезд я восприняла как подтверждение его слов.
– Что же он говорил? – осторожно спросил Валера. Следопыт вновь взял в нем верх над влюбленным.
– А ты разве не знаешь?
– Ну… – замялся Валера, – кое‑какая информация у меня имеется…
– Ладно, не стоит ходить вокруг да около. Пеликан сообщил, что мы с братом – наследники очень крупного состояния.
– И все? – удивился Валера.
– А разве этого мало? Представь себе, где‑то там, на Западе, как будто в одном из швейцарских банков, дожидается нас весьма кругленькая сумма. Я всегда знала, что не создана для нынешней жизни. Видать, правду говорят: мол, кровь отзовется.

– Но ты, по‑моему, и так живешь неплохо, – сказал Валера, окинув взглядом обстановку комнаты.
– Ты прав. Но это мизер по сравнению с тем, что я могу иметь. Даже не мизер, а так – фу‑фу.
– Допустим, ты наследница. Но каким образом?
– А на тебя можно положиться? Не выдашь?
Валера развел руками.
– Так вот. Настоящие наши родители – некие еврейские богачи, заключенные фашистами в концлагерь и уничтоженные. В последний момент им удалось отправить нас с братом из оккупированной Чехословакии сначала в Польшу, а потом уж, по стечению обстоятельств, мы очутились в России. Пеликан – доверенное лицо моего настоящего отца. Именно на него и была возложена операция по нашему спасению. Родители, хотя и не успели сбежать от фашистов, тем не менее сумели перевести большую часть своих средств в швейцарский банк. Так, во всяком случае, рассказывал Пеликан.
– Позволь, но почему же он не сообщил об этом твоим приемным родителям?
– Чего уж проще. Вспомни, какое время было. За подобную информацию его скорее всего отправили бы в лагерь, а денежки наши постарались бы изъять из банка.
– Пускай так. А сейчас ты что собираешься делать?
– Посмотрим, – неопределенно отозвалась Елена. – Во всяком случае, сидеть сложа руки не собираюсь. Предъявлю права на наследство. Я уже выяснила: в Министерстве иностранных дел существует инюрколлегия, которая занимается подобными вопросами. Обращусь туда… Но меня беспокоит другое. Вокруг нас разыгрывается некий странный спектакль. Ты приехал. Дневники Пеликана исчезли. Теперь твоя очередь рассказывать.
Так, лихорадочно соображал Валера, что же ей можно сообщить, а что не стоит? Лучше всего отделаться полуправдой.
– Ладно, – произнес он, – расскажу. Таких данных, которые сообщила мне ты, у меня не было. Про наследство и так далее. Руководство, как ты понимаешь, не раскрывает все карты полностью. Короче говоря, не так давно в Праге случайно был обнаружен один документ – донесение в гестапо о вывезенных детях, которые должны были проследовать в Тихореченск. Там упоминался и Пеликан. Но о том, чьи это дети и почему они транспортируются именно в ваш город, не сообщалось. Я должен отыскать след детей и Пеликана и разобраться в ситуации. Вот, собственно, и все.
– И только‑то?
– А чего ты удивляешься? Обычная оперативная работа. Сведений ждут от меня.
– Ну что ж. Это только доказывает, что нами усиленно интересуются. Ты говорил, что о нашем существовании узнал из анонимки, – значит, еще кто‑то ведет за нами охоту.
– Но зачем было наталкивать меня, представителя властей?
– Не знаю. Вот в этом должен разобраться ты сам.
– Я надеюсь…
Елена взяла руку Валеры своей маленькой ладошкой и осторожно провела по своему лицу. Она нежно коснулась пальцев губами, потом притянула к себе голову нашего героя и нежно поцеловала. До сих пор его никто так не целовал. Валера судорожно рванулся в бой.
– Не спеши, – тихо проворковала Донская, – не спеши, товарищ Жданко.
Она медленно расстегнула его рубашку.
Хорошо, что надел свежую, пронеслось в голове у Валеры, и душ днем принимал… Какая она красивая и интеллигентная… Настоящая дама. Такой не место в глуши. А что, если?.. Нет‑нет. И думать не моги. А все же? Если бы у него была такая вот жена. И не нужны ему ее миллионы. Да и есть ли они?.. Неважно.
Между тем Елена осторожно дотронулась до его соска, отчего по телу Валеры пробежала мгновенная дрожь. Он нащупал рукой грудь, скрытую под платьем. Елена прижалась к нему, словно хотела вдавить в диван.
Как же сорвать платье, соображал Валера, шаря руками по спине девушки, где же застежки?
– Подожди, тут не место, – тихо произнесла Елена, – пойдем в спальню.
– А как же?.. Та женщина? Твой брат?.. Неудобно, – забеспокоился Валера.
– Не волнуйся, квартира у нас большая, комнат на всех хватает. Пожалуйста, за мной.
Стараясь двигаться бесшумно, как настоящий разведчик, он на цыпочках последовал за своей прекрасной дамой. Как там у Блока: «Дыша духами и туманами…»
Она вела его за руку по каким‑то темным коридорам и наконец втащила в комнату. Вспыхнул неяркий свет, он только успел заметить плотные шторы на окнах, широкую кровать, ковры…
Елена выгнулась, словно кошка, стаскивая через голову платье. Валера непослушными руками сдергивал брюки вместе с трусами, срывал несвежие носки. Он плохо представлял, как будет вести себя с такой женщиной, поскольку слово «перепихон», которым обычно пользовались его знакомые, тут явно не годилось. Комкая свои одежки, он поднял голову. Елена стояла перед ним совсем голая и, неопределенно усмехаясь, брезгливо, с похотливой улыбкой внимательно разглядывала его тело.
– Одну минуту, – вдруг сказала она, – ты не волнуйся…
Вспыхнул яркий свет, женщина встала перед ним на колени и коснулась рукой члена.
Валера обмер. Вот сейчас случится то, о чем он так много слышал. Но того, чего он ждал, не последовало.
– Все в порядке, – будничным и, как показалось Валере, профессиональным тоном сказала Елена. – Не обижайся, я все‑таки врач, мало ли что.
Это она проверяла меня «на вшивость», догадался следопыт. Его словно окатили ледяной водой. Всякое желание пропало.
Елена заметила это, хмыкнула.
– Ничего, лапочка, сейчас все наладим.
Щелкнул выключатель. И началось…
Все было очень здорово, но Валеру не покидало чувство, что происходящее хотя и блестяще исполнено, но слишком профессионально, что ли, слишком технически выверено. Впрочем, он не особенно сокрушался по этому поводу, а предпочел наслаждаться.
– А ты ничего, – сказала после Елена, закуривая сигаретку. – Пылкий. Не хочешь курить? А может, выпьешь? Сейчас я принесу шампанское. Ледяное. Можно было бы и раньше, но алкоголь действует непредсказуемо. Я имею в виду – в постели. Чего же ты замер? А может, ждал, что я окажусь девственницей? Уж извини. Не знала, что встречу тебя, а то бы, конечно, потерпела. Так пьем шампанское?
Она набросила халат и вышла.
– Стерва, – прошептал Валера.
Потом было ледяное шампанское, хрусталь, полумрак, неясные тени, скользящие в зеркалах. Новые прикосновения, новые ласки. Алкоголь произвел на нашего героя самое благоприятное действие. После двух бокалов шампанского он чувствовал себя намного уверенней и как бы опытней. Елена, судя по ее страстным вздохам и стонам, осталась вполне довольна. Теперь же, после всех кувырканий, она мирно посапывала рядом с Валерой.
Но следопыту не спалось. Он еще переживал свою невероятную победу. Кто бы мог подумать? Теперь Валера чувствовал себя значительно опытней и умудреннее. Он словно повзрослел лет эдак на двадцать.
В изголовье кровати горел ночник. Валера повернулся и посмотрел на Елену. Девушка спала, полуоткрыв рот, и даже похрапывала. Лицо ее во сне казалось детским и каким‑то незащищенным. Особенно умилило Валеру это похрапывание. Она была вовсе не похожа на коварную искусительницу, совсем наоборот. Милая школьница. Валера от избытка чувств подвинулся и поцеловал ее в нос. Она капризно дернула губкой, но не проснулась. Ах‑ах!
И все же следопыт оставался следопытом. Он задумался. Почему все‑таки она ничего не сказала о мистической стороне? Или не знала? В донесении, напротив, ничего не упоминается о богатстве. Может быть, Пеликан не посвятил ее в эту сторону проблемы? Не рассказал о тайных способностях ее и брата? А может быть, она все выдумала? Никакого наследства и не существует? Все очень запутанно. Ответ могут дать дневники Пеликана. Но как их найти? А найти все равно нужно. Завтра он продолжит поиски.
Валера снова посмотрел на спящую девушку. Одеяло сползло чуть в сторону, и обнажилась грудь. Валера осторожно дотронулся до соска. Желание искоркой зажглось в паху. Он провел ладонью по ее груди. Неудобно как‑то будить, и к тому же очень хочется в уборную. Шампанское, проклятое шампанское… Как же быть?
Чем больше он думал о столь ничтожной проблеме, тем больше ему хотелось в туалет. Придется вставать.
Он спустил ноги на пол, осторожно встал и ощупью начал искать брюки. Света от ночника хватало лишь на то, чтобы освещать изголовье кровати. Кажется, нашел. Валера оделся и крадучись пошел к выходу.
Дверь даже не скрипнула. «Умеют же жить в провинции!» – отметил он. Коридор вел в бесконечность. Следопыт двинулся на поиски унитаза. Тьма обступала нашего героя, а во тьме может таиться что угодно. Куда же идти? Он решил двинуть направо. Коридор был длинен, как путь в преисподнюю. Какая‑то дверь. Он осторожно толкнул ее. Закрыто. Еще дверь. Темно же, черт! Валера пошарил по стене. Есть выключатель. Вспыхнул свет, сверкнул ослепительно белый кафель. Ванная. Значит, он на правильном пути. За следующей дверью оказался искомый туалет. Победа! Здесь также все было в высшей степени стерильно. И!.. Он не верил глазам – стульчак обшит малиновым плюшем. Это уже извращение! На него и садиться страшно. Потрясенный следопыт тем не менее справил малую нужду и двинулся в обратный путь. Теперь главное – не ошибиться дверью. Туда ли он идет? Ага. Вот какая‑то дверь. Та ли? Из‑под нее пробивается свет.
Он вошел. Это была совсем другая комната.
На столе лампа, нет, свечи! И неясная фигура в кресле. Валера собрался ретироваться, но услышал голос:
– Постой, не уходи.
Он замер.
– Останься, – повторил голос, – побудь немного со мной.
– Извините, я, кажется, ошибся.
– Ошибся не ошибся… Какое это имеет значение? Я же сказал, побудь немного со мной, потом пойдешь к своей…
Неожиданные слова, неожиданное предложение. Кто перед ним? И почему он так грубо обозвал Елену?
– Я Станислав, брат, – обозначила себя неясная фигура. – А ты? Ленку е… сестрицу мою. Ну подойди, не бойся.
Валера приблизился. В инвалидном кресле сидел молодой парень и с интересом смотрел на него.
Брат, понял Валера, тот самый… больной.
– Понимаешь, – сказал Станислав, – я по ночам почти не сплю, сижу вот… Скучно, конечно. Поговорить не с кем. А тут ты. Останься, – в голосе его зазвучали просительные нотки, – останься. Она все равно спит. Успеешь. – Подсвечник на три свечи давал тусклый, неверный свет. Освещена была только поверхность стола да пространство рядом. По углам гнездилась тьма.
– Почему ты пользуешься свечами? – полюбопытствовал следопыт.
– Не знаю. Привык. Свечи как‑то живее. Не мешают. Теплые.
– И так всю ночь сидишь?
– Бывает. А то нянька придет, уложит… Но все равно не сплю. Мыслей много. Думаю.
– О чем же ты думаешь? – подстраиваясь в тон, поинтересовался Валера.
– Да о разном. Вот сейчас буду думать о тебе.
– Почему обо мне?
– А о ком? Вот ты передо мной. Я тебя уже почувствовал. Человек ты в общем неплохой, только глупый…
– То есть?
– Да очень просто. Ты садись. Можешь на мою постель, а лучше в кресло. Так удобнее. Ты не бойся. Я чувствую, ты боишься. Зря. Я тебе ничего плохого не сделаю.
– А что ты мне можешь сделать? – с насмешкой, чтобы перебороть робость, спросил Валера.
– Ничего, конечно. Не приказано.
– Кем не приказано?
– Сестрицей.
– А если бы она приказала?
– Тогда смотря по обстоятельствам.
– Я что‑то плохо понимаю.
– А зачем тебе понимать? Сиди, думай.
– О чем же мне думать?
– Да о чем угодно. Мне безразлично. Видишь ли, мне нравится, когда кто‑нибудь рядом со мной сидит и думает. Я, понимаешь ли, больной. Паралитик. Ходить сам не могу, с людьми почти не общаюсь, поэтому рад, когда кто‑то рядом со мной сидит.
– А зачем ты ругаешься?
– Я?
– Матерные слова произносишь. Да еще в адрес сестры.
Паралитик как будто пошевелился.
– Они, что, неприличные?
– Конечно.
– Извини, не знал. Как воспринял, так и произношу. Ведь они означают конкретное понятие. Ну, когда мужчина с женщиной… Слова, они и есть слова. Как ни произнеси, выражают одно и то же. Я вовсе не хотел тебя обидеть, тем более сестрицу.
– А ты что же, так и сидишь все время?
– Конечно. Сколько себя помню.
– А школа?
– В школу я не ходил. Зачем? Грамоте меня обучили, письму. Я, видишь ли, могу руками двигать. А школа? К чему она мне. Книжки я и так читаю. А разные там дисциплины мне не нужны. Все равно толку не будет.
– Чем же ты занимаешься?
– Да ничем, в общем. Книжки читаю… Колдую иногда.
– Колдуешь?!
– Редко. Когда сестрица попросит.
– Что значит, колдуешь?
– А то и значит. Неужели не понимаешь? Не прикидывайся. Все ты отлично понимаешь. Колдовство, оно разное бывает. Но суть одна и та же. Чтобы какого человека заставить делать то, что тебе нужно. Читал, наверное, сказки. Принуждение посредством магии. Но магия… Она разная. Заклинания там всякие… Можно и без этого. Знаешь, что такое вольт?
Валера встречал это слово, но сейчас не смог бы дать четкого определения.
– Затрудняешься с ответом. Вольт – это такая восковая кукла. Если, например, желаешь человеку зла – болезни или даже смерти, лепишь из воска его подобие. Конечно, не просто из воска. Нужны ногти, там, или волосы, а еще лучше кровь… Вот! Примешиваешь это все к воску. Вылепляешь куклу. А потом иглой протыкаешь какую‑нибудь часть тела. Руку или голову. И у человека, чье подобие представляет кукла, начинает болеть рука или голова. А хочешь, чтобы он умер, – протыкаешь сердце.
– Так‑так!
– Но это все глупости. Ерунда. Столько возни… А результат!..
– Что результат?
– Сомнителен. Я могу проще. Без всяких кукол.
– Неужели?
– Не веришь?
– Почему же?
– Чувствую, не веришь. И, кажется, считаешь меня сумасшедшим. Но я не сумасшедший. Просто я этими вещами всегда интересовался. Колдовством, магией… Книжки разные мне сестра доставала. Конечно, не современные, с ятями. Больших денег стоят. К тому же запрещены.
– Но почему ты мне все это рассказываешь?
Паралитик засмеялся мелким дребезжащим смешком:
– Да как же, почему! Ты ведь тоже любопытствуешь. Или нет? Знаю, знаю! Ты иди поближе, а то в темноте я тебя плохо вижу. Иди, не бойся. Садись сюда, на банкеточку. Вот и молодец. Я, понимаешь ли, чувствую чужие мысли. Вроде как щекотка в мозгах возникает. Такое, знаешь, непонятное чувство. Не все, конечно, разбираю и не у всех. Правда, я с людьми редко общаюсь. Поэтому и тебя позвал. Просто поговорить.
Паралитик придвинул подсвечник, и Валера хорошо различил его лицо. Перед ним сидел русоволосый светлоглазый парень. Черты его лица были правильными и приятными. Лицо казалось не глупым и не застывшим, какие часто встречаются у подобных людей.
– Ты мне тоже понравился, – неожиданно сказал паралитик, – тебя как звать?
– А ты разве не можешь узнать без моей подсказки?
– Я просто ощущаю чужие мысли, чувствую, так сказать, их запах. Я не могу дословно воспроизвести, что ты обо мне подумал, а только ощущаю толику симпатии. А, брат? Ведь верно?
– Меня зовут Валерием.
– А меня – Станиславом. Только Станиславом, без всяких сокращений. Уяснил?
– А то! – Валера решил избрать для общения с паралитиком шутливый тон, пытаясь замаскировать свой интерес к нему. Не зря он пришел в этот дом, ох не зря! А Елена‑то про братца ни слова. Какова! Неужели он телепат?!
– Зря, брат, ты хочешь на нас карьеру сделать, – неожиданно сказал паралитик и засмеялся. – Лучше уж тебе слушать сестрицу и делать, что она прикажет.
– Это с какой же стати?
– Да с такой. Если хочешь в Москву вернуться. А то мало ли что…
– Ты мне угрожаешь?
– Ха‑ха. Зачем. Я никому не угрожаю, я просто делаю то, что прикажет сестрица. Зри в корень. Она привела тебя в наш дом, затащила к себе в постель. Спроста ли? А, малый?
– Что же я должен делать?
– Она скажет. Не беспокойся, ничего предосудительного. И, между прочим, для твоего же блага. Не пожалеешь, брат. Держись за нее. Да и она, похоже, на тебя глаз положила.
– Ладно, – примирительно сказал Валера, – я не возражаю, а ты можешь мне рассказать… – Он запнулся. – Ну как все делается.
– Делается? Ах, ты об этом. Я же тебе говорил про вольт. Какие раньше колдуны применяли. Вот слеплю из воска, – он кивнул на оплывшие свечи, – твою личину, потом иглой проткну, и тебе, братец, капут.
– А где частичку моей плоти возьмешь? – поддерживая иронический тон паралитика, спросил Валера.
– Ха! Где? Да в постельке у сестрицы. Волосы твои на подушке наверняка остались. Или еще какие знаки… – Он хохотнул. – На простыне, например. Не пожалею простыню. Это очень действенное средство. Сразу охоту отбивает. Ты понял, о чем я. Не буду произносить матерные слова, если ты не велишь. Ну а если по правде говорить… Зачем тебе? Любопытно? Ах, любопытно?! – заорал паралитик. Его ирония вдруг пропала. Глазки свирепо блеснули, лицо исказила гримаса, одновременно злая и тоскливая. – Ну так погляди!
Он кое‑как сдернул с плеч пижамную куртку.
– Гляди, гляди… – вот она – власть, вот оно – могущество!
Валера растерянно смотрел на судорожно гримасничающего паралитика. Куда смотреть, на что?
– Возьми подсвечник! – скомандовал Станислав. – Посвети мне на спину.
Валера поднял подсвечник и поднес к спине паралитика. Язычки пламени шевельнулись, свечи чуть заметно затрещали. Света было явно недостаточно, но Валера тем не менее хорошо разглядел, что верхняя часть спины и плечи паралитика покрыты шрамами вроде бы от ожогов. Имелись здесь и следы от ударов – длинные красные полосы.
– Что это? – удивленно спросил Валера.
– А то!.. Как все делается? А очень просто. И очень больно.

ГЛАВА 12

Он бежал куда глаза глядят, не разбирая дороги. Ночные улицы казались бесконечным лабиринтом, из которого нет выхода. Темные громады домов, тусклые уличные фонари, мечущиеся возле них черные бабочки – все смешалось в один огромный сумеречный клубок, опутавший своими липкими нитями его – Коломенцева.
Еще пару часов назад Игорь Степанович был вполне нормальным человеком, пусть не молодым, но еще полным сил, а главное – желания жить. И вдруг такой роковой оборот. Как? Почему? Неужели столь внезапное крушение случайно?
Сначала жутчайший в своей нелепости эпизод в булочной, затем граничащая с фарсом попытка самоубийства, еще более нелепая и позорная. Даже столь простой вещи он исполнить не сумел. А чего он вообще добился? Что сделал полезного? Даже семьи не завел, не оставил после себя потомства. Все напрасно, все гниль и чушь!
Всю жизнь он переезжал с места на место, так и не пустив нигде корней.
Коломенцев остановился, потому что просто не мог бежать дальше, присел на какой‑то парапет и, тяжело дыша, уставился в темноту. Ему казалось, что оттуда, из сумрачной мглы, за ним следят чьи‑то неотступные глаза, смотрят рассудочно и строго, словно взвешивая все его поступки. Зачем он вернулся сюда, в непостижимую до сих пор страну, которую он привык считать своей родиной… Родина ли она ему? Всю жизнь он скитался по миру, повидал разные страны и смутно осознавал, что понятие «родная земля» выдумано чудаками, не сумевшими найти своего места в жизни, своей ячейки, раковинки, в которой можно закрепиться и мирно существовать, не помышляя о большем. Чего было проще – найти свой маленький уголок уюта, так нет же: его – как перекатиполе – носило ветром из страны в страну.
Родина всегда представлялась ему в виде пожелтелых березок под низким сереньким небом. На пригорке обязательно должны виднеться купола церквушки, а еще дальше – покосившиеся соломенные крыши. Это Родина!
Конечно, он понимал, что страна изменилась, что невероятные потрясения разметали в пыль эти березки, купола и соломенные крыши. Впрочем, березки остались.
Поначалу, когда он только приехал, ему казалось – наконец‑то он дома. Но чем дальше он жил в этой стране, именуемой СССР, тем больше понимал, что приехал вовсе не домой, а иллюзорная мечта на деле оказалась чем‑то средним между свинарником и котельным заводом.
Коломенцев, правда, подозревал, что его фантазии так и останутся фантазиями, что прошлого, того прошлого, с уютом тихих усадеб, малиной со сливками, вечерами за большим столом, на котором стоит лампа с зеленым абажуром, неспешными разговорами о тяжелой участи народа, о революционном пути, о бездарности царя Николашки и его убогих министров уже никогда не будет. И поэтому он придумал себе цель, ради которой стоило возвращаться.
Он не соврал, когда рассказывал Олегову о том, что мистика была его давним и серьезным увлечением. Возможно, окружающим это занятие казалось по меньшей мере странным, если не сказать – глупым, но Коломенцева меньше всего интересовало мнение окружающих. Пусть смешно, пусть глупо, но это часть его жизни и, кроме всего прочего, придает его существованию смысл. О Тихореченске Коломенцев узнал довольно давно. Собственно, не о существовании самого города, а о связанных с ним легендах. Впервые эти неясные слухи выплыли, когда Игорь Степанович занимался поисками материалов о Сен‑Жермене. В тот момент Коломенцев и сам бы не смог четко сформулировать, зачем взялся за эту тему. Скорее всего подтолкнул его Пушкин. В который уже раз Коломенцев перечитал «Пиковую даму» и задумался: а что, собственно, он знает о Сен‑Жермене, передавшем графине секрет трех карт… Он начал изыскания без определенной системы, но довольно скоро увлекся и собирался даже написать исследование о таинственном графе.
Для большинства знаменитых авантюристов века Просвещения было характерно с непринужденным видом замечать как бы между делом о своем знакомстве с той или иной личностью, жившей несколько веков, а то и тысячелетий назад. Конечно, главный персонаж, с которым они водили дружбу, – Сын Божий. Так Калиостро постоянно хвастался знакомством с Иисусом Христом. Сен‑Жермен также подчеркивал свои обширные связи, правда, с большей долей достоверности. В «Инфернальном словаре» Коплена де Планси рассказывается, что однажды Сен‑Жермен повествовал, как он встречался с Понтием Пилатом, и при этом описал внутреннее убранство покоев прокуратора Иудеи, а также блюда, подававшиеся к столу во время встречи. Кардинал Роган, выслушав эти россказни, обратился к камердинеру Сен‑Жермена. «Друг мой, – сказал он, – мне трудно верить всему, о чем рассказывает ваш хозяин. Возможно, он чревовещатель, может быть, умеет изготовлять золото, но то, что ему две тысячи лет и что он обедал с Понтием Пилатом, уж слишком. Не правда ли, это шутка?»
«Не знаю, ваше святейшество, – ответил камердинер, – я служу господину графу всего только четыреста лет».
Личность Сен‑Жермена много таинственнее, чем, скажем, личность Калиостро. (Кстати, они были знакомы друг с другом.) Абсолютно неизвестно ни о его происхождении, ни о способе приобретения состояния. Достоверно только, что он активно занимался алхимией, а кроме того, и промышленной химией. Вольтер писал о нем: «Человек, никогда не умиравший, который знал все». Екатерина Великая считала его шарлатаном. У него было множество имен: Сюрмон, Уэллдон, Эмар, Бодмар, Солтиков. Он колесил по Европе без видимой цели, время от времени предлагая тому или иному монарху различные проекты, чаще всего химические или алхимические. Казанова утверждает, что Сен‑Жермен превратил серебряный талер в золото.
В 1762 году Сен‑Жермен прибывает в Россию. Он имеет успех в высшем свете, но не столь шумный, какой имел прибывший спустя двадцать четыре года в Петербург Калиостро. Создавалось впечатление, что появление Сен‑Жермена в России вовсе не носило чисто авантюрный характер – во всяком случае, неизвестны факты, что Сен‑Жермен при помощи каких‑либо трюков вымогал деньги или пытался затеять сомнительное предприятие.
Из многочисленных книг и статей о нем можно было уяснить, что конек Сен‑Жермена, так сказать, его хобби – алхимия. На первый взгляд он ничем не отличался от своих коллег‑авантюристов типа Казановы или Калиостро. Но была в период пребывания Сен‑Жермена в России одна деталька, которая, видно, не бросилась в глаза другим исследователям. Граф настойчиво добивался разрешения посетить Тихореченск, в ту пору вовсе ничтожный городишко. Упоминание об этом факте Коломенцев встретил в одном из номеров «Русской старины». В тот момент сообщение не вызвало у него особого интереса: мало ли куда желал съездить любознательный иностранец. Однако Сен‑Жермена в Тихореченск не пустили. Причины не приводились. Императрица, как уже говорилось, считала графа шарлатаном, но и этому не давалось объяснения. Может быть, Сен‑Жермен был шпионом? Такая возможность не исключена. Однако большинство иностранных граждан, прибывших тогда в Россию, можно обвинить в шпионаже, поскольку они обязались давать отчет своим послам и консулам.
Но слухи о Сен‑Жермене ширились. Поговаривали, что он вовсе никакой не граф, а Вечный Жид. Да, именно. Агасфер – иудей, отказавший Христу в отдыхе во время пути на Голгофу и за это обреченный вечно скитаться по свету. Не отсюда ли и удивительная осведомленность Сен‑Жермена о делах минувших дней?
Примерно в то же самое время, а именно в 60‑х годах восемнадцатого века, в Россию стали проникать розенкрейцеры. И вот что интересно. Некоторые из них тоже пытались посетить Тихореченск, а один человек, некий Полониус, был даже арестован в Нижнем Новгороде, поскольку направлялся в Тихореченск, не имея подорожной.
Возникает вопрос: есть ли связь между розенкрейцерами и Сен‑Жерменом? Если учесть, что и розенкрейцеры, и Сен‑Жермен поднаторели в алхимии, то можно допустить, что именно в этом они нашли точки соприкосновения.
Но почему все‑таки Тихореченск? Этот вопрос не давал покоя Коломенцеву. В поисках ответа он проштудировал горы различного рода документов, книг, воспоминаний, записок, но четкого ответа так и не обнаружил.
Хотя намеков и туманных ссылок было достаточно. Так, в работах английского мага Джона Ди, жившего в елизаветинскую эпоху, неоднократно встречаются ссылки на некий Абсолют, который будто бы находится далеко на севере, в Гиперборее. Под Гипербореей в ту пору подразумевали пространство, лежащее к востоку от Московии, то есть территорию, на которой нынче расположен Тихореченск. Правда, помимо Тихореченска на этой же территории лежат еще сотни городов, больших и малых. Джон Ди, видимо, пытался добраться до местонахождения предполагаемого Абсолюта, но скорее всего неудачно. Неизвестно, был ли Ди в пределах Московского государства, несомненно, однако, что он пользовался источниками, которые считал вполне достоверными. Ссылки на таинственный Абсолют встречаются и в других трудах. Парацельс утверждает, что владеющий Абсолютом имеет власть над астральным миром. Как это понимать? В прямом или переносном смысле? И что вообще такое этот Абсолют? Скорее всего предмет, поскольку он находится в конкретном месте.
Так ничего и не выяснив, Коломенцев через некоторое время забыл о своем интересе к проблеме Абсолюта и связи ее с Тихореченском. Вспомнил он об этой запутанной истории только тогда, когда судьба вновь сделала крутой поворот и вернула его на родину. И тут представилась возможность обосноваться именно в Тихореченске. Коломенцев охотно согласился на предложение работать на Тихореченском мелькомбинате. И вот он приехал в город, о котором раньше лишь слышал. Как он и представлял, Тихореченск оказался глубокой провинцией, все поиски хоть какого‑нибудь знака, малейшей зацепки по интересующей проблеме ни к чему не привели. В архив доступа у него не было, да и вряд ли там имелись нужные документы, в краеведческом музее на него странно посмотрели, когда он начал расспрашивать, нет ли каких фактов, связанных с мистической стороной места, на котором расположен Тихореченск. Он не стал конкретизировать, мельком взглянул на пыльные чучела животных, коллекции минералов, ржавые мечи и кольчуги… Скука была уделом этого места. Оставалась библиотека. Может быть, здесь он найдет след, ведущий к мистической тайне Тихореченска. Но и в библиотеке не оказалось даже намека на нужные сведения. Правда, здесь он познакомился с библиотекаршей Мартой Львовной, очень приятной пожилой женщиной, обещавшей всяческое содействие. К его интересу она отнеслась с легким удивлением, но доброжелательно. Книг нужной тематики, конечно же, не оказалось, но общение с милой женщиной доставляло Коломенцеву удовольствие, и он продолжал время от времени захаживать в библиотеку. И ведь не зря захаживал. Именно Марта Львовна направила к нему этого молодого историка Олегова. И тут Коломенцев понял: тайна Тихореченска действительно существует. Где‑то рядом с ним, по тем же улицам, ходят люди, посвященные в нее.
Дневники Пеликана доказывали – поиски Абсолюта продолжались до самого последнего времени, а возможно, ведутся и по сей день. Из записок он понял: ключ ко всей этой истории заключается в семействе Десантовых. И вот он отправился, что называется, наобум. И что же? Эта молодая женщина, Екатерина Десантова, встретила его весьма холодно и даже враждебно. Ни о каких загадках, ни о каких пеликанах она не знала; по ее словам, родилась в Тихореченске, а не была привезена из‑за границы. Родители ее погибли в сталинских застенках, тетка умерла не так давно, а брат… Он и вовсе был не в счет. Словом, ниточка обрывалась. Но Коломенцев был уверен: Десантова знает больше, чем говорит. Но, с другой стороны, чего это вдруг она будет открываться первому встречному? Он скорее всего повел бы себя точно так же. Значит, нужно добиться ее расположения, войти, что называется, в доверие.
Коломенцев поднялся и медленно пошел вперед. Было уже совсем поздно, вокруг не было ни души. Коломенцев медленно брел по едва освещенной улице, перебирая обстоятельства и события сегодняшнего дня. Именно после встречи с Десантовой все и завертелось. Сначала в булочной он ни с того ни с сего залез в сумочку к гражданке, потом безуспешно пытался покончить жизнь самоубийством. Почему это вдруг? Никогда раньше он не лазил по сумочкам, никогда не пытался расстаться с жизнью, причем так нелепо. Он вспомнил свои ощущения. Все было словно в кошмарном сне. Именно во сне. Только во сне бывает такое нагромождение нелепостей. А может быть, он и сейчас продолжает видеть сон? Как проверить, явь это или греза? Очень просто. Нужно только покрепче ущипнуть себя.
Коломенцев так и поступил, что есть сил ущипнув себя за бедро. Боль он почувствовал, но сон не исчез. Вокруг царила ночь, тускло горели уличные фонари, духота постепенно сменялась прохладой. Значит, он не спит… Да уж конечно!.. Коломенцев вспомнил, как пытался прицепить ремень к потолочному крюку, как свалился на пол. Бред! Поведение, характерное для умалишенного. Но ведь в несколько минут с ума не сходят. Попробуем рассуждать логически. Все произошло после его ухода от Десантовой. Дальше? Он пошел домой, забежал в булочную, тут‑то все и началось. А раньше? У Десантовой?
Он вошел, представился… Екатерина как будто была недовольна, хотя вела себя сдержанно. Угостила чаем… Чаем! Точно! В чай она могла положить какой‑нибудь гадости, чтобы опоить его. Но зачем? Да и чай она подала еще перед разговором. Не могла же она опоить его, не зная, для чего он пришел.
Теперь поминутно. Вот он входит. Представляется…
Коломенцев попытался восстановить весь дальнейший ход событий. Она несколько растерянно улыбается, просит пройти в комнату. Он разувается, заглядывает в комнату. Видит кроватку со спящим малышом. Отказывается. «Тогда на кухне», – говорит Катя. Кухня блистает чистотой. Он садится на табурет, за стол, покрытый клеенкой. Перед ним ставят чай, какие‑то домашние коврижки. Он начинает рассказывать, зачем пришел. Она слушает, лицо ее каменеет. Точно! Теперь он вспомнил. Улыбка сошла. Женщина насторожилась. А он, как дурак, продолжает разглагольствовать. Дневники Пеликана… Прага… Розенкрейцеры… Катя присаживается рядом, внимательно смотрит в его лицо, но молчит. А он упивается своими сведениями. Наконец он кончает выдавать информацию, вопросительно смотрит на Катю.
«По‑моему, вы ошиблись, – холодно говорит она. – Ни о каком Пеликане, ни о какой Праге я не знаю». Дальше. Что она еще бормотала? Вроде ничего особенного. Он еще поперхнулся. Да, поперхнулся чаем. Закашлялся. И тут… А что тут? Он понимает, пора откланиваться. Он теряет интерес к разговору. Именно! Как бы впадает в мгновенную прострацию. Выдыхается. Интерес пропадает. Пора идти. Катя еще что‑то говорит, но он как будто не слышит. Прощается, выходит на улицу… Дальше эпизод в булочной. Потом пошло‑поехало…
Вернемся назад. Он полон интереса, просто упивается своей ролью исследователя. Дальше! Чай!!! Глоток… Жидкость пошла, как говорится, не в то горло. Почему? Ведь он обычно пьет очень аккуратно, не торопится. Коломенцев напряг память. Кажется, с ним случилось легкое головокружение. Именно! Так и было. И затем… резкий спад интереса, безразличие… уход.
Но почему?! Химическое воздействие? Почти исключено. Тогда что? Психическое воздействие? Гипноз? Но она его не гипнотизировала. Никаких пристальных взглядов, а ведь гипноз предполагает взаимодействие обеих сторон – гипнотизируемого и гипнотизера. Тем более у него, Коломенцева, есть привычка во время разговора не смотреть в глаза собеседнику. Не очень хорошая привычка, но в данном случае весьма к месту. Но было что‑то еще… Какая‑то мелочь, вовсе незначительная. Да! Катя доливала чай в чашку и брызнула себе кипятком на руку. Поморщилась. Тут‑то он и поперхнулся. Ну и что? И все‑таки воздействие с ее стороны имелось. Он все больше в это верит. Допустим, она воздействовала на него у себя дома. Вынудила уйти. А дальше‑то… Неужели и в булочной… и в квартире? Но это просто невероятно.
Коломенцев остановился и оглянулся. Ему вдруг показалось, что следом кто‑то крадется. Нет, померещилось. Хотя в этой тьме может таиться все что угодно. Во тьме!..
Он неожиданно вспомнил дневники Пеликана.
«Из тьмы они пришли и во тьму уйдут, – всплыло из памяти. – И хоть обличьем они люди, но по силе своей могут сравниться с демонами или падшими ангелами. Они не знают о своем предназначении, поскольку о предназначении не знает никто, но оно само найдет их, и откроются их глаза». Прямо‑таки библейский слог, подумал еще про себя Коломенцев. Он попытался вспомнить, что там дальше.
«И силе их неподвластны лишь те, кто знает их тайну. Охраняя себя, они могут нечаянно причинять боль невинному, но есть только одна защита…» Дальше он позабыл, нужно прийти домой и посмотреть записи повнимательнее. Детей привезли сюда, в Тихореченск, и дети эти, несомненно, брат и сестра Десантовы. Возможно, их просто укрывали в Тихореченске, прятали от нацистов, которые пронюхали про их секрет. Какой именно – пока до конца не ясно, но, во всяком случае, он на верном пути. Пеликан пишет: «…Неподвластны лишь те, кто знает тайну». А если сделать вид, что он как раз знает? Пойти прямо сейчас к Десантовым и выложить. Что конкретно? Да свои домыслы. Но ведь это всего лишь домыслы. А кто мешает придать им форму правды? Если он на правильном пути, Катя обязательно выдаст себя. А если нет? Что ж. Он извинится. Но ведь это неприлично? Конечно! Но дело прежде всего. Вперед!
Коломенцев при других обстоятельствах никогда бы не поступил подобным образом. Ведь это был в высшей степени человек щепетильный и деликатный. Но то ли на него произвели большое впечатление собственные логические выкладки, которые, казалось, подсказывали, что он на правильном пути, то ли психика его в этот день дала сбой, но отчаянный мукомол устремился к дому, в котором проживали брат и сестра Десантовы. Он вновь бежал, уверенный: миг промедления может испортить все дело.
Понемногу начинало светать. Небо на востоке побледнело, и на землю упал предрассветный сумрак. Эта серая, похожая на туман мгла казалась живой. Неясные звуки, то ли вопли кошек, то ли стоны кающихся грешников, раздавались из ее глубин, они как бы предостерегали: куда ты лезешь, дурачок, что же ты делаешь?
Но Коломенцев не замечал предостережений. Он стремился к действию.
Перед дверью, за которой жили Десантовы, Коломенцев остановился. Да то ли он делает? Не лезет ли снова башкой в петлю? Но разум оставил мукомола. Он поднял руку и что есть силы постучал.
За дверью была тишина. Коломенцев вновь постучал, на этот раз еще громче.
Наконец раздался хриплый голос Валька:
– Кто там?
– Открывайте! – закричал Коломенцев.
– Да в чем дело?!
– Дело как раз очень срочное! – взывал Коломенцев. – Откройте дверь!
Замок щелкнул, и в щель высунулась сонная физиономия:
– Чего надо?!
– Мне Екатерину.
– Из больницы, что ли? – спросил Валек.
– Нет, не из больницы! Я по личному делу.
– По личному? – переспросил Валек. – Да ты что, папаша, охренел?! Время‑то сколько. Или у тебя часов нет?! Так я скажу. Половина пятого. Людям завтра на работу, а ты тут вытворяешь: «По личному». Вот сейчас дам по зубам, тогда и будет по личному. Вали прочь. – И Валек попытался закрыть дверь, но Коломенцев подставил ногу.
– Ах ты!.. – Валек, распахнув дверь во всю ширь, схватил Коломенцева за грудки.
– Что тут происходит? – раздался позади женский голос.
– Погоди, Катя, – пропыхтел Валек, – сейчас я этого урода спущу с лестницы…
– Оставь его, Валентин. Что творится, хотела бы я знать?
Валек наконец оттолкнул Коломенцева и повернулся к сестре. Длинные сатиновые трусы до колен, линялая майка и разгоряченное после схватки лицо делали его похожим на футболиста, только что забившего гол.
– Я, Катя, и сам не знаю, что происходит, – тяжело дыша, сказал он. – Вот этот хрен с горы среди ночи тарабанит, требует тебя, а когда я вежливо прошу его прийти попозже – заметь, вежливо! – он пытается ворваться в наше, извиняюсь, жилище.
– Ах, даже так! – Катя вопросительно посмотрела на Коломенцева. – Он что же, правду говорит?
– Я, конечно, извиняюсь! – запальчиво начал мукомол. – Но мне необходимо с вами поговорить, Екатерина!
– Раз надо, тогда проходите, – без всякого удивления произнесла та.
– Ну ты даешь, сеструха! – удивился Валек.
Он отстранился, пропуская Коломенцева.
Коломенцев вошел в переднюю, чувствуя себя последним идиотом.
– У нас гости? – изумился муж Кати Володя, появляясь из комнаты. – А я думаю, что за шум. А который час, товарищи?
– Скоро пять, – сказал Валек, – самое время для визитов.
– Так что вы хотели? – спросила Коломенцева Катя.
– Ты бы хоть халат надела, – заметил Володя, – а то неудобно как‑то. Пришел человек в гости, а ты в ночнушке.
– Ничего. Я думаю, мы быстро разберемся. Так что вы хотели, извините, забыла вашу фамилию?
– Я хотел… Я хотел. Пусть она скажет правду.
– Какую правду, Катя, требует от тебя этот человек? – удивился муж. – И неужели, чтобы узнать правду, мало дневного времени суток?
– Какую правду? – равнодушно спросила Катя.
– О ваших, так сказать, сверхъестественных способностях.
– Катя, – еще больше удивился Володя, – о каких таких твоих способностях идет речь?
– Вы же видите, гражданин не совсем здоров, – все так же равнодушно сказала Катя.
Все трое воззрились на Коломенцева.
– Ах, о каких?! О таких!!! Она чуть не довела меня до петли… И в сумочку заставила залезть… И вообще, она не Десантова.
– Ну вот, я же говорила…
– Н‑да, – сказал муж, – просто потрясает. Это что же, твой пациент?
– Пациент. Но не мой.
– Тогда почему он пожаловал к нам? Да еще посреди ночи.
– Валя, – не вступая в объяснения, сказала Катя, – будь добр, выстави его прочь.
– Охотно, – сказал Валек и резким движением выбросил Коломенцева во все еще приоткрытую дверь, а потом захлопнул ее.
Коломенцев несколько раз стукнул кулаком по двери, но ему не открыли.
– Тогда я лягу у вашего порога и буду лежать до тех пор, пока со мной не поговорят! – крикнул мукомол. – Я буду неотступно находиться здесь, поскольку моей жизни угрожает опасность! – И в доказательство серьезности своих намерений он уселся на половичок и оперся спиной на дверь.
За дверью сохранялось молчание.
Коломенцев тоже притих и теперь тоскливо размышлял: что же делать дальше, как себя вести? Он понимал, что выбрал не совсем подходящий метод воздействия, и ему стало мучительно стыдно. Однако пути назад не было. «Спокойно, спокойно, – подбадривал он себя, – все равно я должен объясниться. Так или иначе, это необходимо».
Дверь неожиданно отворилась, и Коломенцев чуть не упал. Он вскочил на ноги. На пороге появился Валек и молча качнул головой, приглашая войти.
Коломенцев проследовал на кухню. Там уже сидели Катя и Володя. Катя на этот раз была облачена во фланелевый халат.
– Садитесь, – сказал Володя. – Вы уж, пожалуйста, извините за не совсем гостеприимный прием, но время не очень подходящее. Объясните, чего вы хотите? И представьтесь, если можно. Остальных членов нашего семейства, как я полагаю, вы знаете, а я ее муж.
«А он вполне разумен, – подумал мукомол. – И, похоже, настроен мирно».
– Меня зовут Игорь Степанович Коломенцев, – начал он, обращаясь преимущественно к Володе, – я инженер мелькомбината, но к вам пришел скорее как историк.
– Так‑так, – отозвался Володя, его добродушное лицо было само внимание. – Историк, значит. Интересно.
– Видите ли, меня занимает одно расследование. Дело в том, что ко мне в руки попали дневники некоего Пеликана. В этих дневниках речь идет о близнецах, девочке и мальчике… Вот за этим я и приходил к вам в первый раз. Но ваша жена…
– Так вы здесь уже были?
– Сегодня. Я поговорил с вашей женой – Екатериной?..
– Ильиничной.
– Да. С Екатериной Ильиничной. Задал ей несколько вопросов. Но четкого ответа так и не получил.
– Какого ответа?
– Действительно ли она и вот он, – Коломенцев кивнул на Валька, – те самые близнецы, о которых идет речь в дневнике.
Семейство переглянулось.
– Я ему сказала, – отозвалась Катя, – что никакого Пеликана не знаю и никогда не знала. Потом он утверждал, что нас привезли сюда, в Тихореченск, из Праги… – Она развела руками. – О чем тут еще толковать…
– А вот вы сказали о какой‑то краже, о самоубийстве? – вспомнил Володя.
– Именно! После того как я покинул ваш дом, со мной стали твориться самые странные события. Со стороны можно было подумать, что я сошел с ума.
Сидящие напротив вновь переглянулись.
– Вы зря на меня так смотрите! – вновь всполошился Коломенцев.
– Успокойтесь, товарищ инженер, – добродушно произнес Володя и взял Коломенцева за руку. – Никто вас не желает обидеть. Но поймите и нас. Всем завтра на работу. Мы спим мирным сном честных советских тружеников, и вдруг врываетесь вы. Мало того, что нас взбулгачили, так и соседей, скорее всего, переполошили. Что о нас подумают люди? Почему, скажем, нельзя было прийти… А‑а! Ладно! Чего уж там. Кто старое помянет… Давайте так. Вот вы немного успокоились? Ведь верно? Отлично. Сейчас вы пойдете домой, поспите… А завтра – милости просим. Ответим на все ваши вопросы. Уж не сомневайтесь. Как? Такой вариант подходит?
– Но я… – начал было Коломенцев.
– Конечно, конечно. Не беспокойтесь. В любое время. А сейчас я вас очень прошу – отправляйтесь домой. А чтобы по дороге ничего не случилось, мы вас проводим. Я сейчас оденусь.
– А можно я? – неожиданно попросил Валек.
Коломенцев искоса глянул на брата Кати, сама она, казалось, безучастно сидела, не вступая в разговор.
«Может быть, у брата удастся что‑нибудь выведать», – размышлял Коломенцев.
– Если Валентин вызвался, не возражаю, – сказал Володя.
Коломенцев поднялся, понимая, что сейчас говорить с ним никто не будет. Валек проследовал за ним.
Он мгновенно набросил на себя мятые брюки и клетчатую рубашку‑ковбойку, сунул ноги в растоптанные сандалии.
– Поканали, папаша, – фамильярно произнес, обращаясь к Коломенцеву.
Они вышли из подъезда. На улице было уже совсем светло.
– Ты где живешь? – спросил Валек.
Коломенцев назвал адрес.
– Знаю. До дому провожу. Все равно уже не уснуть. Так чего ты у сеструхи хотел узнать? – спросил он, доставая из кармана мятую пачку «Памира». – Закуришь? Ну как хочешь. Давай, выкладывай. Зла на тебя не держу. Вижу, папаша, не какой‑нибудь фуфлыжник. Если смогу, помогу…
– Понимаете ли, – заговорил Коломенцев, в который уж раз возвращаясь к дневнику Пеликана, – это очень странная история. Неких близнецов доставили в Тихореченск из Праги во время войны, то есть еще раньше, до сорок первого года. Фамилия людей, которые встретили детей, была Десантовы.
– А что за дети‑то?
– Они обладали какими‑то особыми свойствами.
– Какими, например?
– Допустим, телепатией.
– А это что за хреновина?
– Способность читать чужие мысли. Возможность управлять чужими действиями на расстоянии.
Валек засмеялся.
– Чудак ты, папаша. У нас всем народом на расстоянии управляют.
Коломенцев усмехнулся: а парень‑то неглуп.
– Так ты утверждаешь, – не унимался Валек, – если кто захочет, может мне, скажем, приказать что, и я сделаю?
– Примерно так.
– Туфта! – он сплюнул. – И замочить кого?
– Простите, не понял.
– Убить.
– И это тоже.
Валек, казалось, задумался.
– И как же это возможно? – наконец спросил он.
– Механизмов никто не знает. Да и сама телепатия как явление под вопросом.
– Под вопросом? Нет ее, что ли?
– Достоверно не доказано. Но имеются многочисленные свидетельства…
– То «не доказана», то «многочисленные свидетельства». Что ты мне парашу пуляешь! Говори толком!
– Я думаю, ваша сестра обладает такими способностями, да и вы тоже, если…
– Если что?
– Если вы ее брат.
Валек остановился и странно посмотрел на Коломенцева. Потом он оглянулся по сторонам.
– Считаешь, такое возможно?
– Сегодня, то есть уже вчера, со мной произошло нечто подобное. Одно из двух – либо я сошел с ума, либо испытал действие телепатии.
– Тогда это многое объясняет.
– Что именно?
– Все тебе расскажи! Но скажу по совести: зря ты в это дело ввязался. Ладно, хватит попусту базарить, пойдем скорее, а то на работу опоздать можно.
– Так вы отправляйтесь домой, я дорогу и сам знаю.
– Не надо! Мне сказано тебя до хаты довести, я и доведу.
«И этот что‑то знает, – думал Коломенцев, – но не скажет, конечно. А может, он прав? Зря я впутался в эту историю. И Олегов мне то же самое говорил… Хотя почему зря? Почему зря, в конце концов! Сколько мне лет? Шестьдесят три. А что дальше?» – он вздохнул.
– Ты чего вздыхаешь, отец? – спросил Валек.
– Тяжко.
– Вот так по ночам гулять… честных людей будить. Я бы еще спал да спал…
Они подошли к мосту через Тихую. Река в этом месте сужалась и убыстряла свой бег.
– Папаша, – начал Валек, – какого ты хрена лезешь в чужую жизнь? Зачем тебе это? Объясни, пожалуйста.
– Я не лезу. Я просто хочу докопаться до истины.
– Но для чего? Что тебе это даст? Деньги? А может, прославиться хочешь? Или как?
Валек приостановился, оперся на поручни моста и стал плевать в бегущую далеко внизу воду.
– Понимаете, молодой человек, – попробовал объяснить Коломенцев, – я вовсе не желаю ни славы, ни денег, я уже слишком стар, чтобы жаждать суетных благ.
Валек качнул головой и опять плюнул в воду.
– Я просто хочу… – Коломенцев собрался с мыслями, чтобы более доходчиво объяснить молодому человеку, чего же он хочет.
Июльское утро набирало силу. Какие‑то серенькие пташки перелетали с места на место, пронзительно посвистывая, словно предупреждая об опасности. Хмурое небо предвещало скорый дождь. Сквозь клочкастые тучи изредка пробивался солнечный луч, но тут же терялся, словно срезанный косой. Над мостом пролетела ворона, печально прокаркав ведомое только ей одной пророчество. Первые капли дождя упали на щеку мукомола, тот машинально смахнул их рукой. Он вдруг озяб и поежился. Могильная сырость выползла из‑под моста, проникая в каждую клеточку, пронизывая плоть и кости.
Коломенцев огляделся. Вокруг не было ни души. Дома, стоящие по обоим берегам, постепенно исчезали, окутанные туманной пеленой. На мгновение мукомол забыл о том, что произошло вчера и сегодня, забыл о своей навязчивой идее, забыл обо всем на свете. Он вдруг понял, что подобных дней в его жизни осталось не так уж много. И эти клочкастые тучи, и эти серенькие птички, и вода, шумящая меж опорами моста, когда‑нибудь, возможно, очень скоро, исчезнут из его жизни, как, впрочем, исчезнет и сама жизнь, долгая, путаная, насыщенная идиотскими идеями и несущественными замыслами. Все кончится.
– Так чего же ты хочешь, старик? – повторил Валек. Он отпрянул от парапета и в упор посмотрел на Коломенцева. – А хочешь ты встрять в нашу жизнь, поломать ее, нарушить хлипкое равновесие. Причем просто так, из прихоти. Телепатия!!! Вот ты куда метишь! Мол, помимо воли прикажут – и вперед! Мочи! А? Так, что ли?! Катя, значит, приказывает. Придет с работы, пеленки постирает и давай приказывать… А? Телепатия! Это от слова «телепаться», что ли? Знаешь такое слово? Когда придурок какой путается под ногами, – идти не дает и сам не движется. Телепается то есть. Ну как ты.
– Я совсем не это имел в виду, – неуверенно возразил Коломенцев.
– Не это?! А я это! Ты или дурак, или блаженный, что, вообще‑то говоря, одно и то же. Я бы еще понимал, если бы ты был из органов. А может, ты мусор?
– Нет, что вы!
– Тогда на хрена тебе все это нужно, чего ты нам жить мешаешь?
– Поймите меня правильно…
– Да чего тут понимать, – перебил его Валек и вновь оглянулся. – Кончать тебя надо, – сказал он, поворачиваясь к Коломенцеву и доставая из кармана нож. – Для нашего же спокойствия.
От вида ножа мукомол остолбенел. Валек приближался к нему танцующей походкой, держа нож чуть на отлете, режущим краем вверх. Глаза его сузились, остекленели. В них читалось лишь одно – желание убить.
Коломенцев вздрогнул, осознав это.
– Тише‑тише, папаша, – прошипел Валек, – не дергайся. Умирать легче будет. Я бью наверняка.
Животный ужас накатил на мукомола. Он вдруг издал странный горловой звук, словно хотел крикнуть, но не хватило воздуха.
– И это ты зря. Верещать не моги! – И Валек сделал резкий выпад, целя ножом в грудь.
Коломенцев отпрянул. Он хотел броситься бежать, но внезапно ужас в нем сменился бешенством. Его хотят убить! Это ничтожество хочет лишить его жизни здесь, на пыльном мосту, посреди города Тихореченска… посреди России… посреди мира… посреди Вселенной. Полоска металла проникает в тело, и мироздание рушится. Для него, Коломенцева, прошедшего столько дорог. Так нет же! И он рванулся навстречу убийце.
Валек не ожидал такого поворота событий. В глазах его мелькнуло удивление. Он отклонил руку, и нож, вместо того чтобы пронзить сердце, ударил в плечо, пропорол ткань пиджака, рубашку и резанул по ключице.
Боль придала мукомолу новые силы. Он схватил кисть, держащую нож, и стал ее выворачивать обеими руками.
– Отдай! – рычал он. – Отдай!
Валек попытался пнуть его коленом между ног, но не попал, куда хотел. А Коломенцев, не обращая внимания на пинки, вцепился в руку врага мертвой хваткой. Свободной рукой Валек наносил удары куда попало, но и это не могло остановить мукомола.
Лицо убийцы было прямо перед ним. Оно покраснело от натуги и бешенства, и он ощущал гнилой запашок, идущий изо рта Валька. Неожиданно Коломенцев вспомнил старый прием, который он освоил еще в гимназии, и что есть силы головой ударил противника в переносицу. Валек хрюкнул и попытался отстраниться. Рука, держащая нож, на мгновение ослабла, Коломенцев всем своим весом навалился на нее и вдруг почувствовал, как нож входит в тело своего хозяина.
Валек вновь издал звук, но на этот раз он не хрюкнул, а всхлипнул. Тело его ослабло, руки несколько раз судорожно дернулись. Коломенцев отпустил поверженного врага и с ужасом взирал на дело рук своих. В правом боку Валька, словно какой‑то нелепый отросток, торчал нож.
Валек пытался нашарить рукоятку, но рука все время срывалась. Он пошатнулся и рухнул на землю, привалившись спиной к парапету моста.
Почти не отдавая отчета в своих действиях, Коломенцев схватил парня за ноги и из последних сил перевалил его через парапет.
Тело полетело вниз. Раздался всплеск. С необъяснимым любопытством Коломенцев перегнулся через ограждение, стал смотреть на медленно текущие воды. От Валька не осталось и следа.
– Утоп, – произнес кто‑то за спиной у мукомола.
Коломенцев в ужасе обернулся.
Перед ним стоял гражданин примерно его лет, в клеенчатом плаще и кирзовых сапогах. В руках он держал связку удочек.
– Утоп, – повторил старичок, – как есть утоп. Однако хорошо вы его зацепили. Умело. Я смотрел на ваше мужественное поведение с истинным удовольствием. Здорово! Тем более что он молод и вооружен. И ведь не растерялись. Просто удивительно. Вы не волнуйтесь, в случае чего я подтвержу в милиции, что вы были вынуждены защищаться и действовать в пределах самообороны. Не сокрушайтесь особенно. Бандит, он и есть бандит. Чего его жалеть. Правильно поступили. Кончать нужно со всяким отребьем. Еще раз поздравляю. Будьте здоровы. – И старец, помахивая удочками, удалился.
Оторопевший от всего происшедшего, Коломенцев безмолвно смотрел ему вслед.

ГЛАВА 13

Елена проснулась в тот момент, когда ее новый знакомый отправился на поиски туалета. Она некоторое время неподвижно лежала в постели, потом поднялась, взяла с тумбочки сигарету, отдернула занавески и растворила окно. Щелкнула зажигалка, Елена глубоко затянулась, опершись на подоконник, глянула в темный колодец двора. Тишина. Часа, наверное, три. Скоро утро. А что будет завтра? Да кто его знает… Что будет, то и будет. Она докурила сигарету лишь до половины, щелчком выбросила ее вниз, проследила, как огненная точка прочертила тьму, потом подошла к зеркалу. Слабый свет ночника не позволял увидеть деталей. Она включила освещение. Окно оставалось открытым, но ее это вовсе не волновало. Пускай смотрят, кому интересно. Ведь есть на что. Она закинула руки за голову, изогнулась. Ничего не скажешь – хороша! Пока все в норме, но пройдет несколько лет…
Елена помассировала груди, потом провела рукой вдоль бедра. Кожа словно атласная.
Однако довольно красоваться. Она выключила свет и вновь улеглась. Где, интересно, бродит этот остолоп? Возможно, к Станиславу забрел, а тот и рад. Да пускай поговорят. Ничего в этом плохого нет, а если брат что и расскажет, то так даже лучше.
Честно говоря, ее новый любовник не так уж плох. Конечно, опыта явно маловато, торопится, однако совсем не плох. Можно сказать, приятный. А приятных парней не так уж много. Но он ей нужен вовсе не как партнер. То есть не совсем как партнер. От него она ожидает большего, возлагает некоторые надежды. Поэтому так быстро позволила залезть к себе в постель. Может быть, не стоило торопиться, но он – в командировке, а вдруг завтра отзовут? Тогда ее планы могут пойти насмарку, и придется дожидаться нового благоприятного момента.
Про Пеликана и про все остальное она сказала ему полуправду. Присочинила про евреев, про необходимость поспешного бегства. И ничего страшного. Главное – заинтриговала. Теперь еще Станислав окончательно ему запудрит мозги. А парень явно клюнул. Основную свою цель она тем не менее открыла. Может, и зря. А может?..
Заветной мечтой Елены было уехать за границу. Официально это, естественно, невыполнимо, придется нарушать закон, перебираться туда нелегально, а без помощи, самостоятельно, она это осуществить не сумеет. К тому же без брата она никуда не поедет. Конечно, без Станислава сбежать было бы проще, но это исключено. Без брата она там, может, и не пропадет, но вряд ли добьется чего‑либо стоящего. А при помощи его способностей перед ней открыт весь мир. Главное – деньги. В них вся сила, от них зависят успех и процветание. С деньгами можно прожить и тут, но как! Она не получит от жизни и тысячной доли того, что может получить там.
Деньги! Они всегда занимали ее мысли. Может быть, это и странно, ведь она никогда не нуждалась. Родители обеспечивали ее всем, что она желала. Но желать в этих условиях можно было очень немногое. Допустим, наряды, вкусную еду, возможность поехать зимой в Москву или Ленинград, летом – в Крым, на Кавказ. Что еще? Да, наверное, и ничего больше. Здесь нужно жить, как все. Не высовываться, не лезть на глаза. Чуть выделишься, начинаются пересуды, шепотки, а потом и интерес со стороны разных чинуш, сутяг… До сих пор ей удавалось не привлекать к себе и к своей семье внимания, но все время так продолжаться не может.
А там – другое дело. Там деньги – основа существования. Даже если судить по тем немногим фильмам и книгам, которые проникают с Запада, имеющий деньги там хозяин положения. Господин жизни!
Брат! Она любила его, несмотря на физическое уродство. Еще в детстве, когда она читала ему волшебные сказки, ей казалось, его просто заколдовали, настанет день – и он обратится в прекрасного принца. И день настал. Станислав не стал красавцем, но его способности больше, чем внешняя красота. Они уникальны, а красавцев на свете хватает.

Трудно сказать, когда впервые Елена узнала о способностях брата. Возможно, он и сам не осознавал, какими возможностями обладает. Елена хорошо запомнила один случай, который, скорее всего, и натолкнул ее на догадку. Лет в десять ей втемяшилось в голову иметь оловянных солдатиков. Странное желание для девочки. Так же считали и родители. На все уговоры Елены они отвечали отказом, сначала шутливо, потом со все большим раздражением. Девочка и сама не понимала причину своей настойчивости.
Может быть, на мысль иметь оловянных солдатиков натолкнули ее сказки Андерсена, а скорее всего это была обычная прихоть ребенка.
Некоторое время отец отнекивался, говорил: мол, оловянных солдатиков в магазинах не сыщешь, но однажды, гуляя с нянькой, Елена увидела в «скупочном» великолепный набор именно таких солдатиков, о каких она мечтала: довольно крупных, замечательно раскрашенных. Это были маленькие копии воинов Наполеона: в киверах, с ружьями наперевес, конные кирасиры и гусары, знаменосцы и горнисты, и даже сам император, одной ногой стоящий на барабане.
Солдатиков, видимо, привезли из Германии вместе с другим трофейным барахлом. Стоили они довольно дорого, но для ее родителей это была пустяковая сумма. Однако отец сказал категорическое «нет».
Елена устроила настоящую истерику: топала ногами, лила слезы, угрожала, умоляла и наконец уломала мать, но отец пошел на принцип.
– А хочешь, солдатики у тебя будут уже завтра? – как бы невзначай поинтересовался Станислав. Сестра, естественно, хотела. – Но обещай, что будешь играть в них в моем присутствии.
И действительно, завтра она играла солдатиками.
В комнате Станислава на полу она устраивала почти взаправдашние сражения, а брат, словно полководец, со своего кресла подавал команды, руководя битвами.
Солдатики быстро наскучили Елене, поскольку это действительно была мальчишечья игра. Она даже начала недоумевать: с какой стати вдруг захотела солдатиков, и только много позже догадалась, что иметь их мечтал брат и таким образом осуществил свое желание.
Брат и сестра довольно много времени проводили вместе, и никогда Елене не были тягостны эти разговоры, мечты о фантастических островах, на которых можно жить вдвоем, на которых всегда тепло, есть чистейшее море, добрые обезьяны, срывающие с пальм кокосовые орехи, и нет злых, скучных людей. Елена, конечно, будет повелительницей острова, а Станислав – добрым принцем, могущественным и несчастным одновременно. Но в мечтаниях никогда не звучала мысль, что Станислав вылечится и станет таким же, как все нормальные дети. А может, он вовсе и не хотел становиться таким, как все.
У Елены совсем не было подруг, для общения ей вполне хватало Станислава, с которым она делилась всеми школьными новостями, даже последними мелочами. Очень часто Елене казалось, что она словно ощущает действительность сквозь восприятие брата, думая и поступая, как бы подумал или поступил он.
В шестнадцать лет с Еленой случилась маленькая неприятность, которая, однако, высветила подлинную силу Станислава. Хотя у Елены и не было в классе близких подруг, тем не менее она поддерживала со всеми ровные отношения. Наступал тот возраст, когда ребенок превращается во взрослую личность. Как‑то раз на один из праздников, кажется, это было Первое мая, в классе у Елены ребята решили организовать вечеринку. Дня два шушукались и перемигивались, отбирая кандидатуры, обсуждая детали, наконец состав избранных определился. Вечеринка устраивалась на квартире Выгоцкого, отличника и старосты класса, который, кстати, жил в том же доме, что и Елена. Кроме него в вечеринке должны были участвовать еще три мальчика, в том числе и Коля Попов, который в общем‑то нравился Елене. Девочек тоже было четверо.
Родители у Выгоцкого отправились праздновать Первомай на всю ночь, так что огромная квартира оказалась в распоряжении подростков. Собираясь на вечеринку, Елена испытывала двойственное чувство. С одной стороны, она боялась, что все будет как обычно. Начнутся умные разговоры о смысле жизни, о долге перед Родиной, как на комсомольских собраниях, с другой – девушка страшилась неких непредвиденных ситуаций, на которые прозрачно намекали мальчишки.
Отец у Выгоцкого являлся каким‑то крупным чином в руководстве областной милиции. И этот факт, казалось, внушал доверие, и девушки, участвовавшие в вечеринке, составляли, так сказать, элиту класса, или, как выражались учителя, актив – и это тоже внушало доверие.
Вечеринка началась как обычно. Сначала пили газировку, ели мороженое, торт, потом ребята с таинственным видом извлекли откуда‑то бутылку шампанского, а следом и другую. Девочки хихикали, отнекивались, но тем не менее шампанского выпили все. Потом приглушили свет и начались танцы.
Елена немного опьянела, но чувствовала себя превосходно. Она танцевала сначала с Выгоцким, потом с Поповым, дальше с остальными мальчиками. Снова появилось шампанское, потом мальчики принесли водку. В этот момент веселье несколько скомкалось. Одна из девочек, предвидя последствия, в мгновение собралась и исчезла. Заволновались и остальные. Их кое‑как успокоили, и праздник продолжился. Пряное чувство двусмысленности происходящего не только не насторожило Елену, а возбудило еще больше. Она ждала и страшилась… Но уходить не хотела, и когда Милка Зарубина тревожно зашептала, что мальчишки, кажется, напились и могут начать приставать и пора уматывать, – Елена только презрительно хмыкнула.
Свет совсем потушили, и танцы стали переходить в откровенное домогательство. Две парочки уже целовались. Милка куда‑то исчезла, но минут через десять в глубине квартиры раздался ее истошный вопль, и тут же в комнату влетела она сама, а следом за ней Выгоцкий. Включили свет. Милка была растрепана, а лицо и шею покрывали красные пятна. Она с ходу залепила Выгоцкому оплеуху и несколько театрально зарыдала.
Мальчишки ушли, а плачущая Милка стала во всеуслышание рассказывать, как она пошла в ванную комнату умыться, а следом за ней туда же вломился Выгоцкий и стал задирать на ней платье. Девочки начали шумно осуждать старосту класса, оказавшегося хамом и мерзавцем, но как‑то неуверенно, видимо, в душе мечтая оказаться в подобной ситуации.
Ребята появились вновь. Они хором просили прощения за поведение Выгоцкого, а он встал перед Милкой на колени, снял с ноги обомлевшей девчонки туфлю, налил туда шампанского и, ко всеобщему восхищению, выпил его до дна.
Очередная бутылка была допита, и все по‑настоящему опьянели. Парочки разбрелись по огромной квартире. Елена была вместе с Поповым. Они ввалились в какую‑то большую темную комнату, по‑видимому, спальню родителей Выгоцкого, потому что здесь имелась огромная кровать. Елена бросилась на ложе, а Попов устроился рядом. Дальше началось то, чего она так ждала и одновременно страшилась. Мальчик начал раздевать ее. Елена особенно не сопротивлялась, хотя умоляюще просила не делать этого. Платье в мгновение снято, дальше последовала комбинация. На завершающем рубеже сопротивление Елены резко усилилось, однако Попову удалось расстегнуть лифчик. На большее он, видимо, не рассчитывал, потому что перешел к объятиям и поцелуям. Несколько раз его рука пыталась устранить последнее препятствие, но Елена была настороже. Беленькие трусики, удерживаемые более‑менее твердой рукой, пока оставались на ней. Неожиданно Елена почувствовала, что Попов совсем голый. Возбуждение ее достигло крайней точки. Она отстранилась от разгоряченного тела, сама сняла трусики.
Последующая возня и нелепые телодвижения навели Елену на мысль, что все делается совсем не так, но как нужно по правилам, толком не знали ни она, ни он.
Почувствовав резкую боль, резко оттолкнула своего партнера. «Хватит, – сказала она, – поиграли, и достаточно». Попов обиженно засопел.
В этот момент вспыхнул свет, и на пороге предстали Выгоцкий и еще один парень – толстяк Веретенников.
Елена инстинктивно прикрыла груди и на корточках уселась по другую сторону кровати.
И Выгоцкий, и Веретенников были голые.
– Молодец, Поп! – заорал Выгоцкий. – Огулял прекрасную Елену, а мы тоже… Милка уже готова и Надька… Теперь наша очередь, – заржал он, – а ты, если хочешь, иди к Милке.
И ребята с недвусмысленными намерениями направились к скорчившейся за кроватью Елене.
– Можно было бы и покрывало снять, – недовольно произнес Выгоцкий, – а то словно свиньи на ней резвились… Ну да ладно.
– Убирайтесь прочь!!! – заорала Елена.
– Успокойся, дурочка, чего верещишь, не строй из себя…
– Кончайте, ребята, – подал голос Попов, – мы так не договаривались.
– И ты туда же. Не выступай. Или все себе захотел? Тебе же сказали: вали к Милке. Двигай, не пожалеешь, правда, она того, пьяна… Облевалась. А Леночка наша… – он чмокнул, – просто конфетка «Южная ночь». Мармелад в шоколаде…
– Убирайся, мерзавец, – прошипела Елена.
– Цыпа‑цыпа… Хватай ее, Валерка, – обратился он к Веретенникову.
Елена схватила с тумбочки будильник и что есть силы двинула им толстяка в лоб. Будильник, хрустнув, зазвенел. Веретенников взвыл и схватился за лицо, между его пальцами выступила кровь. А будильник не переставал звенеть, словно подсказывал, что время веселья закончилось.
Елена неожиданно засмеялась. Она оглядела Выгоцкого и Попова, стоящих с разинутыми ртами, хнычущего Веретенникова, и смех ее еще больше усилился. Теперь уже никого не стесняясь, она выбралась из‑за кровати, спокойно оделась и вышла. Потом она нашла Милку и Надьку, кое‑как привела их в порядок, заставила напиться крепкого чая. Обидчики не показывались, позже появился Выгоцкий. Хмель его, похоже, прошел. Он виновато бормотал извинения, потом неожиданно заявил, что она покалечила Веретенникова, чуть не выбила ему глаз. Наконец перешел к угрозам.
Елена не вступала в диалог. Она растолкала девчонок, помогла им одеться и покинула квартиру.
Родители как будто не заметили ее состояния. Она легла спать, еще пребывая в тяжелом омерзительном отупении.
Утром приняла ванну и решила выбросить все случившееся из головы. Но это никак не удавалось. С ней, Еленой Донской, обошлись как с какой‑то грязнулькой из Шанхая (Шанхаем назывался трущобный район Тихореченска, прибежище всякой швали). Ладно бы только Попов, а эти два придурка?.. Допустим, они ей ничего особенного не сделали, но ведь хотели! И потом начнут болтать… Словно в грязи вывалялась!
Родители куда‑то ушли, она в тоске слонялась по квартире и наконец зашла в комнату брата. Станислав, как обычно, сидел в своем кресле и читал.
– А‑а, – протянул он, увидев сестру, и по лицу его скользнула легкая гримаса. – Что скажешь?
И Елена неожиданно все ему рассказала – и про шампанское, и про танцы, и про последовавшее за ними.
Он оценивающе посмотрел на нее:
– И что ты хочешь?
– Наказать ублюдков. Сейчас это мое главное желание.
– Выгоцкий – это который во втором подъезде живет, прилизанный такой?
– Он.
– Веретенников? Этого я не знаю. А Попов? Как бы мне их увидеть?
– Допустим, ты их увидишь, и что дальше?
– А что бы ты хотела с ними сделать?
– Ну, не знаю… – она замялась: а действительно, что? Хотя бы представить, как она расправляется с этими гадами. Разбивает им головы, рвет, царапает…
– Ты бы желала их убить?
Елена в сомнении посмотрела на Станислава:
– Даже не знаю… Я бы хотела, чтобы испытали физические страдания, но смерть? Наверное, это лишнее.
– Я могу это устроить, – невозмутимо сообщил Станислав.
– Ты? – Она засмеялась.
– Не веришь? А давай попробуем. Начнем хотя бы с Выгоцкого. С этим проще всего, поскольку я хорошо его знаю и без труда могу представить.
– Ты это серьезно?
– Вполне. Правда, я никогда еще не пробовал, но почему бы не попытаться. Главное – чтобы точно решила и потом не жалела.
– Но как ты сможешь?
– Опять ты за свое: как сможешь, как сможешь… Решила?!
– А что ты с ним сделаешь?
– Не бойся, жить будет! Ну как?..
– Хорошо.
– Принеси отцовский ремень, знаешь, такой широкий, кожаный…
– Это еще зачем?
– Давай, сестрица, делай, что я прошу. Поверь, все получится. Теперь сними с меня пижаму.
Елена множество раз видела брата раздетым, поскольку почти всегда помогала няньке мыть его, но теперь его худое, как скелет, тело с выпирающими ребрами и синеватой, в пупырышках, кожей, предстало перед ней словно в первый раз. Она вспомнила упитанные торсы своих школьных товарищей. Почему Станислав при его сидячем образе жизни оставался таким худым? Возможно, причина в том, что он очень мало ест. Или такая конституция. Во всяком случае, он выглядит ужасно. А те мерзавцы пышут здоровьем! Жеребячья сила так и прет из них!
– Это хорошо, что ты злишься, – заметил Станислав. – Помогает настроиться. Но не только злость. Требуется еще кое‑что. Ты должна избить меня, отхлестать ремнем изо всей силы. Понимаю, трудно, но так нужно. Без этого ничего не получится. Соберись и не бойся.
– Зачем это? Я не смогу.
– Сможешь! Или не стоит браться. Можно, конечно, оставить все, как есть, – Станислав насмешливо взглянул на сестру, – но будешь ли ты уважать себя после этого?
– Мне их вовсе не жалко. Мне тебя жалко!
– Брось пороть чушь! Хочешь отомстить или не хочешь? Хочешь! Боишься причинить боль? Боишься ответственности? Нравственность собственная тебя заботит? Ерунда! Какая нравственность?! Если желаешь следовать выдуманным невесть каким идиотом установкам, так и будешь ходить всю жизнь в униженных и оскорбленных. Этого хочешь? Смотри, как знаешь… – Станислав помолчал, потом опять заговорил:
– Драма‑то в чем? Думаешь, в том, что они тебя взять хотели? Глупости! Суть в том, что для них ты существо второго сорта. Да, ты красивая, умная, ты из их круга… Все правильно! Но ты – женщина, а значит, в их понимании вечная кухарка, нянька, поломойка. Машина для е… в конце концов. Ты – половая тряпка! Они понимают только силу, только ее они ценят и боятся. Конечно, они и не догадаются, что ты им отомстила, но ты‑то будешь это знать. Понимаешь, люди делятся на тех, кто имеет, и тех, кого имеют. Вот я. Вроде калека, убогий. Ничтожество. Чурка с глазами. Но я не боюсь переступить через мораль, через душу свою… – он захлебнулся словами и только тяжело дышал. – Совесть… Кто‑то же вложил ее в нас. Не из книжек же мы ее почерпнули? Но тот, кто засунул в нас это чертово понятие, почему же он не дал мне нормальное тело? Почему он обрек меня на убожество? Я, может, нравственнее многих… Твоих друзей, во всяком случае. Но он дал мне другое… Он дал мне силу. Закон компенсации… Ладно. Хватит рассусоливать. Решайся.
Елена неуверенно взяла ремень, подержала на весу. Почему‑то он показался необычайно тяжелым. Она искоса взглянула на брата. Хлестнуть что есть силы по этому худосочному телу, покрытому пупырышками гусиной кожи? А если ничего не получится? Да! Ведь скорее всего ничего не получится! Ударить или нет?
– Разденься, – хриплым голосом неожиданно произнес Станислав.
– Зачем это?
– Делай!
Елена, словно не своими руками, расстегнула пуговицы халата.
– Сними.
Она автоматически повиновалась.
– Лифчик!
– Станислав, ты что?!
Он тяжело дышал и смотрел на нее, и девушка трясущимися руками сняла лифчик.
– Дверь, дура, закрой на защелку, и дальше, дальше!!! Иди сюда! – он провел потной рукой по ее телу, и дрожь, почти судорога передернула Лену с головы до пяток.
– Бей!
Она зажмурила глаза и ударила брата ремнем по спине. Удар получился вялым и несильным.
– Смотри на меня! Не прячься! Иди сюда! Встань передо мной! Бей! Бей, зараза!!!
Елена что есть силы хлестнула Станислава по плечам. Он дернулся, что‑то чуть слышно произнес.
– Тебе больно? – испуганно спросила Елена.
– Лупи, сука! Начала – так кончай!
Елена снова взмахнула ремнем.
Теперь она уже не обращала внимания на гримасы боли и сдерживаемые стоны и хлестала ремнем куда попало. Гаденькое и одновременно сладкое чувство охватило ее. Чувство, так похожее на то, какое она испытала вчера, барахтаясь на постели с Поповым.
Черты Станислава исказились. Елена была готова поклясться, что и он испытывает нечто подобное. Лицо брата как‑то обвисло и расплылось, губы искривились в безвольной улыбке. Он задергался, и Елена невольно отпрянула и прекратила экзекуцию. Станислав, казалось, ничего не видел вокруг. Он трясся, судорожно дергался, что‑то бессмысленно шептал.
Она в страхе попятилась, потом вспомнила, что раздета, подобрала с пола белье, оделась. Станислав между тем продолжал находиться все в том же состоянии. На губах его выступила пена, и Елене неожиданно стало страшно. Она с ужасом смотрела на брата, не зная, что предпринять.
Постепенно Станислав, казалось, начал приходить в себя. Он перестал дергаться и дрожать и только чуть слышно всхлипывал; наконец открыл глаза и посмотрел на сестру, сначала вовсе бессмысленно, потом узнавая. Лицо исказила гримаса боли, он прохрипел:
– Воды.
Елена сбегала за водой и поднесла кружку прямо к трясущимся губам. Станислав пил, стуча зубами, расплескивая воду на покрытое красными полосами тело. Потом он в изнеможении откинулся на спинку своего кресла, произнес:
– Ну вот и все, а ты боялась…
– Что все? Что? Говори?!
Он усмехнулся своей обычной презрительно‑грустной улыбкой.
– Завтра в школе узнаешь. А остальных – в другой раз. Я очень устал.
– Но что же все‑таки случилось? Для чего весь этот кошмар?
Станислав поморщился.
– Успеешь узнать, поверь, ты отомщена. Отомщена – как, однако, высокопарно звучит. Прямо как в романе Дюма.
– Но я ничего не понимаю… Для чего эти избиения? Почему я должна была раздеться?
Он хмыкнул.
– Попробую объяснить, как умею. Та сила, которой я обладаю, присутствует не всегда. Ее нужно включить. Но не просто усилием воли. Я должен испытать некий шок, болевой, скажем. А в сочетании с чувственным желанием эффект усиливается. Я множество раз видел тебя голой, но обычно смотрел, как брат на сестру, а сейчас – как мужчина на женщину. Тебе все равно пока ничего не понятно… Ничего, когда‑нибудь и ты… – он замолчал. – Ладно. Оставь меня, я очень хочу спать.
Третьего мая Елена отправилась в школу, сгорая от нетерпения. Действительно ли с Выгоцким что‑то случилось? Однако в классе никто ничего не знал. Шушукались о вечеринке, видимо, кто‑то проговорился, Попов и Веретенников старались на нее не смотреть, однако Елене в данный момент было вовсе не до них, ее больше всего интересовало, достиг ли цели удар брата. Выгоцкий в классе почему‑то отсутствовал.
– А где этот? – сквозь зубы спросила она Веретенникова, имея в виду Выгоцкого.
Тот пожал плечами, мол, не знаю, потом тихо зашептал:
– Ты, Ленка, на нас не обижайся. Пьяные, сама понимаешь, не соображали.
Она презрительно усмехнулась.
– Так уж и ничего?
– А может быть, ты желаешь шум поднять, – перешел в наступление Веретенников, – так ничего у тебя не получится. Тебе же хуже будет. Скажем, ты сама… Того… Разделась и вообще… Да и тебе нужна ли такая слава? Опозоришься. Вот остальные, – он кивнул в сторону Милки и Надьки, как ни в чем не бывало что‑то оживленно обсуждавших, – молчать обещали. Милка ко мне вчера домой прибежала, – он хихикнул, – уж как умоляла… Чтоб не болтали, значит. А ты? Для чего? Не спорю, можешь попортить кровь. Но опять же…
Елена отошла от придурка. Злость вновь вскипела в ней. Каков мерзавец! Еще и шантажирует! Ну да ладно. Узнать бы, что случилось с Выгоцким? А может, вовсе ничего и не случилось, а то, что он не явился на занятия, – просто случайность, скажем, заболел.
Но после большой перемены стало ясно: что‑то все‑таки произошло. Перед самой переменой Веретенникова и Попова прямо с урока вызвали к директору, назад они не вернулись, в конце перемены в класс влетел парнишка из параллельного класса и заорал:
– Слыхали?! Ваших‑то сейчас, Попа и этого жирного, «раковая шейка» увезла. Мусора их под ручки вывели.
– За что, почему?! – закричали все.
– Точно не знаю. Вроде этот долбак – Выгоцкий не то кого‑то убил, не то его самого убили. – Мальчишка убежал, оставив потрясенный класс сидеть с разинутыми ртами.
Не успел начаться урок, как в класс вошел директор. Обычно добродушное лицо его на этот раз было строго, даже сурово, но сквозь суровость проглядывала плохо скрытая растерянность.
– Ребята, – после некоторой паузы начал он, – случилось весьма неприятное происшествие. Да! С вашим товарищем, одноклассником Сашей Выгоцким. Вчера днем… – он запнулся, – просто не знаю, как и сказать… – Он кашлянул: – Так вот, вчера днем ваш одноклассник Саша Выгоцкий играл у себя дома в шахматы с отцом. И тут, как говорят, ни с того ни с сего он взял со стола шахматную доску и ударил ею отца по голове.
– Проигрывал, наверное, – сказал кто‑то с задней парты. – Обидно стало.
– Прекрати острить, Гаврилов, – повысил голос директор. – Если бы только это. Итак, он ударил отца доской по голове. Тот, естественно, не потерпел подобного гамбита. Одним словом, между отцом и сыном… как бы это сказать… произошла схватка. Отец вышел из нее победителем. Тогда младший Выгоцкий выскочил из комнаты, достал отцовский пистолет и, вернувшись, попытался прикончить родного батюшку. Выстрелил в него два раза.
– Попал? – вновь спросил любознательный Гаврилов.
– Попал, – вздохнул директор.
– Вот это да!
– К счастью, стреляет Выгоцкий скорее всего плохо, потому как он отстрелил отцу ухо. Однако Выгоцкий‑старший, несмотря на ранение, не потерял боеспособности.
– Еще бы. Фронтовик! – прокомментировал все тот же Гаврилов.
– Вот‑вот. И тут вашему однокласснику пришлось плохо. Короче говоря, он в бессознательном состоянии отправлен в городскую больницу. На нем, как говорят очевидцы, места живого нет, ребра переломаны, сломана также рука, голова, говорят, всмятку. Отец лупцевал его стулом, а когда стул сломался, ножкой. Так что можете себе представить…
– У Выгоцких мебель из Германии, трофейная, – заметил осведомленный Гаврилов.
– Все‑то ты, Гаврилов, знаешь! – делано изумился директор. – А вот не знаешь ли ты, чем объяснить столь странное поведение твоего товарища?
– Вы же сами сказали, он в шахматы проиграл.
– Но разве это повод для драки с отцом, тем более для стрельбы в него? Тут, как предполагает милиция, другое. Первого мая Выгоцкий и некоторые ваши товарищи, так сказать, встречали лучший день весны. Выпили, конечно. И это комсомольцы! Отсюда все и пошло. Юный организм, не привыкший к испытанию алкоголем, перенес своего рода шок.
– Он с отцом играл в пьяном виде, что ли? – полюбопытствовал Гаврилов.
– Не в пьяном, а с похмелья. А в состоянии похмелья чувства обостряются, – со знанием дела объяснил директор. – Угнетенное состояние психики может привести к трагедии, как вот в данном случае. Ваши товарищи Попов и Веретенников отправились в милицию давать показания. У меня, конечно, тоже будут крупные неприятности, – он махнул рукой, смиряясь с неизбежным. – Вот, ребята, урок вам. Не пейте!
Все смешалось в голове у Елены. Неужели произошедшее – работа Станислава? А может, просто совпадение? Действительно, как говорит директор, перепил вчера этот урод, вот и начал выкомаривать. Она взглянула на директора. Тот, размахивая руками, продолжал оживленно вещать о вреде пьянства.
– Скажите, Павел Иванович, – неожиданно спросила Елена, – а когда это произошло?
– Как же ты слушала, Донская?! Я же сказал – вчера.
– Нет, в каком часу?
Директор пожал плечами:
– Кажется, после обеда, часа в два… А какое это имеет значение?
– Как какое? – встрял все тот же Гаврилов. – А может, Выгоцкого не покормили, вот Серега и озлился.
– Прекрати! – заорал директор. – Мне надоели твои глупые остроты!
«Все сходится, – потрясенно подумала Елена. – Именно в это время я и Станислав… Неужели он обладает таким могуществом?! Но ведь можно… – Она вдруг представила, что можно сделать при помощи открывшихся способностей брата, потом представила толстяка Веретенникова. – Расправиться, что ли, и с ним? – Жалость шевельнулась в душе. – А может, не стоит. Пусть себе живет. – Тут она вспомнила о его невнятных угрозах. – Слизняк, а туда же! Придется поучить. А Попов? – Она чуть заметно усмехнулась, провела краем язычка по нижней губе. – Этого можно и не трогать. А толстяк не отвертится. Веретено жирное!»
– Убедилась? – было первое, о чем спросил Станислав, когда она вернулась из школы.
Елена кивнула. Он довольно засмеялся.
– А ты не верила. Так‑то, сестричка. И мы, уроды, кое‑что можем. Когда за второго примемся? Только мне нужна его фотография.
– Но как тебе это удается?
– Не спрашивай, не знаю. Просто делаю, и точка. А как, что… Механизм мне неизвестен. Я же тебе говорил, возможно, в компенсацию за уродство некто вдохнул в меня особый дар.
– Некто – это бог или дьявол?
Станислав внезапно стал серьезным.
– Наверное, дьявол. А может, кто еще.
Через несколько дней Веретенников во время урока неожиданно покинул класс и через минуту бросился с третьего этажа в лестничный пролет. Он не погиб, только сломал обе ноги. По поводу этого события ходили разные слухи, сам же Веретенников после нескорого выздоровления перешел учиться в другую школу.
Елена долго размышляла над случившимся. Что сулят ей возможности брата? Только ли защиту от разного рода посягательств? Неприятностей по этой части у нее больше не случалось, а значит, наказать кого‑то не представлялось возможным. Как‑то раз она попыталась заговорить с братом об открывавшихся перед ними обоими перспективах, связанных с использованием его способностей. К удивлению Елены, он довольно грубо оборвал едва начавшийся разговор, как только понял, о чем идет речь. Станислав сказал: без надобности использовать свои возможности не желает, это не игрушка, и применять их можно лишь в случае, когда иначе ничего сделать нельзя.
– Если ты думаешь, что я вроде картонного паяца, которого дернешь за ниточку, и он покорно дрыгнет ногами, то глубоко ошибаешься, – иронически сказал он. – Использовать способности я готов лишь в случае необходимости или когда можно сорвать большой куш. И не приставай ко мне попусту.
Со временем Елена почти забыла о случившемся, словно кто‑то нарочно вычеркнул его из памяти. Вновь воспользоваться способностями Станислава пришлось, когда она уже училась в медицинском институте. Учеба давалась Елене в общем‑то довольно легко, если бы не анатомия. Здесь нужно было просто зубрить, а на это терпения у девушки явно не хватало. К слову сказать, анатомия являлась камнем преткновения не для нее одной, а почти для всего курса и была главной причиной многочисленных отчислений. Первый семестр Елена кое‑как переползла, но к летней сессии явственно ощущалось приближение катастрофы.
Преподавал анатомию совсем старый, совершенно седой и дряхлый профессор Максаков. На вид – типичный ученый червь, субъект не от мира сего. Но только на первый взгляд. Фамилия профессора наводила ужас на первокурсников. Несмотря на дряхлость и трясущуюся голову, он требовал абсолютного знания предмета. На Максакова не действовали ни грубая лесть, ни тонкие комплименты, ни протекции и связи. Отдельные девицы пытались использовать свои чары, но, видимо, и женские прелести давно стали ему безразличны. Как рассказывали, он был совершенно одинок и как будто не интересовался ничем, кроме анатомии. В Тихореченск Максаков попал во время войны, да так тут и остался. Поговаривали также: мол, старичок довольно состоятелен, об источниках его богатства ходили весьма туманные слухи.
Елене казалось, что противный старикашка терпеть ее не может. Его нелепые придирки свидетельствовали не просто о неприязни. Максаков с маниакальным упорством добивался от нее знания предмета. Несданных тем накопилось уже столько, что осилить все за оставшееся до сессии время казалось немыслимым. Елена запаниковала.
– Ты чего такая мрачная? – спросил ее как‑то брат.
Она поведала о своих проблемах.
– Неужели все так плохо?
– Ты даже не представляешь! Могут отчислить. Как пить дать, отчислят!
– Ерунда. Отец не позволит.
– Ты не знаешь Максакова. Для него не существует авторитетов и блатов.
– Но ведь он же не главный в институте?
– Верно, не главный. Но были случаи, когда, несмотря на давление ректора, он отказывался принимать экзамены. Ему, понимаешь ли, безразлично чье‑либо мнение. К тому же он известен, имя Максакова знают во многих вузах… Словом, воздействовать на него бесполезно.
– Воздействовать можно на любого.
– Интересно, как же.
– Или забыла? – Станислав, казалось, встрепенулся в своем кресле. Губы его дернулись, искривились.
– Что ты! – воскликнула Елена. – Он же старик! К тому же, даже если с ним что‑нибудь случится, и задолженности, и экзамен все равно придется сдавать.
– У тебя больное воображение, – засмеялся Станислав. – К чему физическое воздействие? Ведь профессор не какой‑нибудь похотливый юнец, – он хихикнул, – а старость нужно уважать. Давай сделаем так. Ты мне достанешь его фото для начала, а там видно будет.
– Да где же я…
– Твои проблемы.
Вечером следующего дня Елена тайком сняла со стенда «Лучшие кадры института» фотографию Максакова и принесла ее Станиславу.
– Достала? Молодец. А где взяла?
– Стянула с Доски почета. Вечером в институте почти никого нет, ну я и…
– Ловко! Так, давай‑ка я взгляну. – Стас некоторое время пристально смотрел на фотокарточку. – Старичок не прост, – наконец заявил он.
– Я же говорила!
– Помолчи! Его разум куда более изощрен, чем тухлые мозги твоих школьных приятелей, к тому же стариковское сознание всегда сложнее взломать. Вот что. Я должен с ним увидеться.
– Но это невозможно. Как же ты сможешь прийти в институт?
– Чего же тут невозможного? Нянька привезет меня вместе с коляской.
– Но как ты попадешь на занятия? В анатомичку посторонних не пускают.
– Придумаешь что‑нибудь. Скажешь, больной брат всю жизнь мечтал стать врачом, желает, мол, полюбопытствовать, не отказывать же убогому. Выжми слезу, дави на жалость. На сострадание. Что, собственно, тут страшного? Придет человек на экскурсию.
– Я попробую, – неуверенно сказала Елена.
– Да уж попробуй. Если хочешь сдать экзамен.
На следующий день Елена Донская осмелилась подойти к Максакову.
– Не совсем понимаю, для чего это, – поморщился тот. – Вы же знаете, Донская, посторонним в анатомический театр доступа нет. Что значит очень хочет посмотреть? У нас не музей! И, насколько я помню, у вас, Донская, по анатомии дела вовсе не прекрасны. А тут еще визиты родственников. К тому же брат ваш не может передвигаться самостоятельно. Хорошо, я подумаю.
– Когда еще он надумает, – заключил Станислав, узнав о ходе переговоров, – а скорее всего не надумает никогда. Нечего терять время. Завтра же я туда и отправлюсь. Возьму у отца машину и вместе с нянькой пойду изучать анатомию, – он хмыкнул. – Скелетики, черепушки… В котором часу у тебя начинается практикум?
Явление брата, сидящего в инвалидном кресле, которое медленно вкатила нянька, поначалу не произвело никакого впечатления. Студенты решили, что явление калеки предусмотрено ходом занятия, а Максаков даже не обратил внимания на присутствие постороннего.
Минут пять Станислав, не шелохнувшись, взирал на профессора. Потом он чуть заметно пошевелился, перевел взгляд на студентов, нашел Елену и едва заметно кивнул ей. На цементном столе лежал препарированный труп, Станислав скосил глаза на него. Лицо его выразило удивление.
– Поближе к столу, – тихо приказал он няньке.
Она подкатила кресло почти вплотную к столу. Станислав вперил взгляд в голову трупа, вернее, в то, что осталось от нее.
– Что тут происходит?! Вы кто такой?! – вскричал Максаков высоким дрожащим голосом.
Станислав оторвался от созерцания трупа и посмотрел на профессора.
– Я? – переспросил он. – Я родственник этой… этого… экспоната.
– Родственник?! – вытаращил глаза Максаков.
– Двоюродный брат, – не моргнув глазом подтвердил Станислав.
«Во дает!» – изумленно подумала Елена.
Профессор некоторое время ошарашенно молчал, потом произнес:
– И что же вы хотите?
– Да ничего особенного, – спокойно сказал Станислав, – просто посмотрел на него, как говорится, отдал последний долг.
– Но как же так? – недоверчиво поинтересовался профессор. – Я знаю, что трупы, попадающие в анатомический театр, принадлежат, так сказать, различного рода люмпенам, бродягам, уголовникам. Они остаются невостребованными. У них нет родственников.
– У всех есть родственники, – с легкой насмешкой произнес Станислав. – Этот… – он кивнул на труп, – пропал давным‑давно, еще в самом конце войны. На фронт, видите ли, решил бежать. Ну и добегался. Случайно мне стало известно, что его путь окончился в ванне с формалином. Вот я и пришел взглянуть. Вы уж извините, профессор.
– Так вы что же, его у нас заберете? Предадите земле?
– Я подумаю, а пока продолжайте занятия, не буду вам больше мешать. – Станислав кивнул няньке, и она бесшумно выкатила кресло из аудитории.
– Странный молодой человек, – прокомментировал профессор. – Как может быть, что этот труп – его родственник? Хотя у нас всякое случается. – Он кашлянул, взглянул на замерших студентов и позволил себе пошутить: – Итак, вернемся к нашим двоюродным братьям.

– Можешь смело отправляться к нему домой, – сказал вечером Станислав, – зачет он тебе поставит. Конечно, нам с тобой придется проделать некоторые процедуры.
– При помощи ремня?
– Возможно. Этот твой профессор – личность в общем‑то довольно одиозная. Повлиять на него не составит труда. И вот что я подумал. Тебе необходимо сблизиться с ним.
– Как это? Он же старик!
– Не в том смысле. Он действительно старик, но старик очень богатый. Ты завтра отправишься к нему и сама в этом убедишься. Дальше я пока ничего рассказывать не стану.
– Но анатомию я сдам?
– Сказал, не волнуйся. Однако сегодняшний визит в ваш институт оказался довольно интересным.
– Чем же?
– Труп. В анатомичке. Оказывается, мертвые тоже несут некоторую информацию. И, обладая определенными способностями, можно ее воспринять.
– Ерунда какая‑то. Как может мертвец нести информацию? Ведь мозг у него не работает, да у этого чучела и мозг‑то изъят.
– Не знаю. Важно то, что информация идет от него, а уж каким образом, пускай дознаются ученые. – Станислав иронически усмехнулся.
– А ловко ты соврал насчет двоюродного брата. Кстати, как это тебе пришло в голову?
– Да очень просто. Я же тебе говорю: мертвый посылал информацию. Он на самом деле двоюродный брат, только не мой, а его.
– Кого его?!
– Профессора твоего.
– Чего ты несешь?!
– Ладно, оставим пока этот разговор. Сходи к нему, оглядись, войди в доверие.
Известно было, что Максаков никого на порог не пускает, поэтому Елена чувствовала себя не в своей тарелке, когда поднималась по лестнице, ведущей в квартиру профессора. На звонок долго никто не открывал, но за дверью слышалась возня. Похоже, ее долго изучали в дверной глазок. Наконец защелкали многочисленные запоры, и в дверном проеме показалась голова Максакова.
– Что вам угодно?
– Профессор, я пришла… Мне нужно… – она замолчала, опасаясь получить ядовитую отповедь.
– А‑а, Донская, – наконец узнал ее Максаков. – Хотите отчитаться по темам? Помню‑помню. Как же. Ведь я сам вам назначил. Конечно, проходите.
Крайне удивленная Елена перешагнула порог. Как понять это «назначил»? Ведь никакого предварительного разговора не было. Неужели «работа» Станислава?
– Конечно, конечно… – суетился Максаков, который сейчас был совершенно не похож на неприступного сухаря, каким она привыкла видеть его на занятиях.
И все равно неуверенность не покидала Елену. Она нервно вертела в руках тетради с конспектами, подозревая, что ласковость профессора – просто‑напросто маска и истинное лицо не замедлит проявиться.
Просторная комната, куда Максаков провел свою гостью, была от пола до потолка увешана картинами. Кроме того, здесь имелось много книг, стол и диван, застеленный клетчатым пледом.
– Садитесь, пожалуйста, – все так же вежливо и даже подобострастно сказал Максаков, – я сейчас чайку… – И он вышел.
Елена огляделась. В комнате полутемно, на письменном столе неяркая лампа с зеленым абажуром. Картины казались просто черными пятнами на стенах, лишь кое‑где поблескивала позолота рам.
Вошел Максаков, держа в руках чайную чашку на блюдце и вазочку с подозрительными на вид конфетами‑подушечками.
– Угощайтесь, – почти умоляюще произнес он, – я очень прошу!
Елена взяла блюдце, отхлебнула из чашки. Чай был донельзя жидкий.
– Конфетки тоже… – продолжал лепетать профессор, – кушайте‑кушайте, голубушка.
– Валериан Афанасьевич, – начала Елена, решительно отставив блюдце в сторону, – я хочу сдать вам темы. Остеология зачтена, синдесмология тоже, но по другим темам, в частности по миологии, у меня задолженности. Я бы хотела…
– Что вы, что вы! – всплеснул руками Максаков, и голос его задрожал, словно он собирался заплакать. – Разве можно забивать такую прелестную головку разной ерундой.
Елена опешила: «Вот оно! Начинается. Сейчас начнет издеваться».
– И не думайте, – продолжал чирикать Максаков, – считайте, что вы уже все сдали.
– Да как же?..
– Ни‑ни! И ни слова больше о гадкой анатомии.
– А если так, нельзя ли получить зачет?
– Да ради бога.
Не веря в удачу, Елена протянула Максакову зачетку.
Тот близоруко разглядывал ее, словно не решаясь на действие, потом странно встряхнул головой, словно отгонял надоедливую муху.
«Значит, все же он издевается», – с тоской решила Елена.
Но Максаков вовсе не издевался. Он отложил зачетку, сходил за авторучкой и медленно, словно через силу, нацарапал: «Зачтено» – и расписался.
Елена смотрела на это действо, разинув от неожиданности рот, а Максаков, словно выполнив тяжелую работу, отер с лица пот и с улыбкой взглянул на девушку.
– Вот и все, – весело сказал он. – А вы говорите: задолженности.
Елена только кивнула.
– Анатомия, конечно, мой хлеб, – продолжал Максаков, – но не она моя страсть. Хотя, конечно, можно подумать именно так. Главное увлечение всей моей жизни – живопись. Видите ли, я родился в Санкт‑Петербурге, по‑теперешнему в Ленинграде, град Петра, так сказать. Сызмальства, представьте себе, питал пристрастие. Эрмитаж, Русский музей… Все они исхожены вдоль и поперек. Батюшка мой, царствие ему небесное, тоже пристрастие имел. Правда, по скудости средств ничем стоящим не разжился. А я вот… – Максаков не договорил, включил верхний свет, и картины на стенах ожили.
Елена плохо разбиралась в живописи, но картины действительно впечатляли. Что это за художники – она не представляла. Большинство полотен покрыто сеточкой трещин, что свидетельствовало об их старости.
– Видите ли, душенька, – продолжал профессор, – моя страсть – фламандцы. Вот, например, взгляните: этот набросок принадлежит кисти Рубенса, – он ткнул пальцем в невзрачное, на взгляд Елены, небольшое полотно, изображающее нападение львов на группу всадников. – Можете себе представить – Рубенс! Конечно, существуют сотни, если не тысячи набросков Рубенса. Он весьма плодовитый мастер. Но здесь, в Тихореченске, за тысячи километров от Антверпена! Или вот – Йорданс – застолье. Грубовато, но как сочно. Я вообще обожаю жанровую живопись. Гулянки, карнавалы, народные празднества… Вот Браувер. Не правда ли, великолепно?
На довольно темной картине веселились какие‑то средневековые граждане.
Елена издала возглас притворного восхищения, показывая, что пришла в восторг. Она действительно была в восторге, но по другой причине. Мысль о полученном зачете помогла ей реагировать на болтовню старика вполне искренне.
Максаков еще целый час упоенно говорил о фламандцах, сравнивая одного мастера с другим, обращая ее внимание на незаметные профану детали.
– А сколько это все стоит? – наконец не вытерпела девушка.
Максаков быстро взглянул на нее, потом развел руками.
– Затрудняюсь с ответом, – кротко проговорил он.
– И все же?
– Что для меня деньги! – патетически воскликнул профессор. – Я стар, одинок. Вот если бы… – он не договорил, уставился на Елену. – Вы так похожи на мою покойную жену. Вот, посмотрите. – Он подвел девушку к висящей между картин фотографии довольно миловидной пухлой блондинки, не имеющей с Еленой никакого сходства.
– Скончалась несколько лет назад верная спутница жизни, детей нам Господь не дал. Так что нынче я – один как перст.
Елена удрученно вздохнула, разделяя горе несчастного.
– Мне пора идти, – как бы оправдываясь, сообщила она, – уже довольно поздно.
– Но вы навестите меня вновь? – умоляюще произнес Максаков.
– Конечно! – со всей горячностью, на какую была способна, заверила Елена.
– Я буду ждать. Так когда же?
– Через недельку, – чтобы отделаться от старика, пообещала девушка.
– Непременно приходите.

– Ну как? – спросил у нее Станислав, насмешливо вглядываясь в довольное лицо.
– Ты знаешь, замечательно. Зачет я получила. К тому же явно расположила его к себе. Старичок прямо млел. Умолял приходить еще. Словом, произвела фурор. Похоже, он в меня влюбился. Красота – это страшная сила! Еще бы немного и сделал бы предложение. – Елена захохотала.
– Мысль интересная, – серьезно сказал Станислав.
– Скажешь тоже! Жених нашелся.
– А как он живет?
– Убого. Только картины… Он все время о них и рассказывал. Голландцы… фламандцы… Я только про Рубенса и слышала. Спросила, сколько стоит. Он начал неопределенно мямлить. Так я и не добилась ответа.
– Рубенс, говоришь?
– Ага. Набросок.
– Так вот. Этот набросок стоит значительно больше, чем все, что нажили наши с тобой папочка и мамочка.
– Не может быть?!
– Может. И это только одна картинка.
Елена изумленно посмотрела на брата.
– Я тебе советую, сходи к нему еще раз и еще… Сколько нужно.
– Для чего?
– Я же сказал: эти картины стоят огромных денег. Если вывезти их на Запад и продать, можно безбедно существовать до конца жизни.
– Но с какой стати он мне их отдаст? Что он – идиот?! Не выходить же и вправду за него замуж?
– Это и не понадобится. Ты сделаешь, как я сказал.
И она очень скоро вновь отправилась к профессору. В третий визит он сделал ей предложение. Елена вежливо отказала. Максаков пришел в отчаяние. Он всплескивал худыми, словно птичьи лапки, ручками, тряс седовласой головкой, он умолял.
Елена вела себя сдержанно, но не без кокетства. Она позволила взять себя за руку и даже дотронуться до груди. Правда, дальше поцелуя в щечку дело не пошло. «Прыткий старичок», – решила про себя девушка. Максаков наконец не выдержал. Он с гордостью сообщил, что его коллекция стоит очень больших денег, и обещал бросить все свое достояние к ногам Елены. Девушка только смеялась. Теперь она бывала у профессора почти каждый день.
Старичок распалился до предела. Однажды он не выдержал. Запинаясь и всхлипывая, он поведал Елене, что составил завещание, в котором оставляет все ей.
– Теперь мы нанесем ему визит вдвоем, – сказал Станислав, узнав о завещании. – Должен же я познакомиться со своим будущим зятем. Родственными связями нельзя пренебрегать.
– Как же ты туда поднимешься?
– А нянька для чего? Дотащит.
– Но зачем тебе с ним видеться?
– Чтобы расставить все точки, – загадочно ответил Станислав.

– А это кто? – недоуменно спросил Максаков, когда на пороге рядом с Еленой возник Станислав вместе с нянькой.
– Мой брат! – коротко отрекомендовала его Елена.
– Кажется, я его уже где‑то видел. Ах да. В анатомичке.
Он недоуменно взирал на Станислава, потом просиял.
– Значит, ты решилась?
– Вы говорите о женитьбе? – поинтересовался Станислав.
– Именно, мой друг. Именно! Конечно, по правилам этикета я должен прийти к вам, а не вы ко мне. Но, увы… Впрочем, мой визит еще впереди. В случае согласия, конечно.
– Честно говоря, – сообщил Станислав, – я явился, чтобы, так сказать, обсудить некоторые щекотливые вопросы.
– Какие, например?
– Дело в том, что мы с сестрой, как бы это сказать, очень близки. Не можем жить друг без друга…
– Конечно, я понимаю. Ваше заболевание… Видимо, болезнь Литтла?
– Дело не в болезни. Хотя, возможно, причина нашей близости именно в ней. Елена для меня и сестра, и нянька, и друг, и… – он подумал, – может, это несколько обидно звучит, – и собака.
Максаков поморщился.
– Не стоит кривить губы, профессор, вы же отлично знаете – уроды несколько отличаются характером мышления от обычных людей. Так вот. Я, возможно, произнесу бестактность, но вы уже не юноша. Выходя замуж, Елена должна быть уверена, что в случае вашей кончины ее дальнейшая жизнь будет обеспечена.
– Но я же говорил! – с раздражением перебил Станислава Максаков. – Все мое достояние отойдет ей по завещанию.
– Хотелось бы посмотреть на него.
– Вздор! С какой стати?!
– Будем называть вещи своими именами. По сути дела, вы покупаете мою сестру.
– Да вы, молодой человек, циник!
– Станешь тут циником!
– Хорошо! – Максаков выскочил из комнаты, но почти тотчас вернулся, держа в руках лист бумаги.
– Убедитесь! – он сунул бумагу под нос Станиславу.
Тот прочел документ, удовлетворенно кивнул головой.
– Все верно. Ты, Елена, его законная наследница. Всего имущества, включая коллекцию картин. Но есть еще одна деталь. Законна ли ваша коллекция? Не возникнут ли во время описи определенные нюансы…
– Какие еще нюансы?!
– Происхождение картин. Подобным полотнам место в музее, не правда ли? Оценщик – а призовут наверняка человека, знающего, что место Рубенса в Эрмитаже, – не замедлит заинтересоваться, откуда.
Максаков замялся. Он нервно заходил по комнате, поглядывая то на картины, то на своих гостей.
– Резонно, – сказал он наконец. – Но все картины приобретены законным путем. На часть имеются документы, расписки продавцов, а остальное, как говорится, теряется во мгле лет. Я начал собирать коллекцию, еще проживая в Ленинграде, задолго до начала войны… Сюда, в Тихореченск, приехал, не привезя ничего, кроме нескольких наиболее ценных полотен. Остальную часть коллекции, честно говоря, припрятал, а уж потом съездил за ней. Кроме того, я пополнял коллекцию. Покупал, менял…
– Объяснили вполне доходчиво. Но вот еще…
– Меня начинает утомлять наша беседа.
– Потерпите чуток. Вдруг объявится еще один наследник?
– Вздор. Какой еще наследник? Я же говорил, я совершенно одинок.
– Настоящий владелец картин.
– Все! Все! Разговор окончен! У меня голова заболела. Прошу вас, молодой человек, покинуть мою квартиру. А ты, Лена, решай.
– Она‑то, конечно, решит, – перебил его Станислав, – но все же. Ведь картины не ваши. Вы их, так сказать, присвоили. Причем это наиболее мягкое определение.
– Убирайся отсюда!
– Убирайся?! Ладно! Я тебе хочу, дорогая сестрица, рассказать об этой, так называемой коллекции. У твоего обожаемого профессора имелся двоюродный братец. Так сказать, кузен. Этот самый кузен и положил начало коллекции. Причем собиралась она вовсе не десятилетиями, как пытается представить гражданин Максаков, а всего год‑полтора. В разгар блокады.
Максаков молчал, выкатив глаза на Станислава.
– Итак, кузен профессора был человек весьма оборотистый и, видимо, неглупый. В городе царил голод. Люди были готовы отдать за еду все что угодно. А тут брат – анатом. Специалист, так сказать. Не буду тебя волновать, рассказывая, какими способами они доставали еду. Неприятный был бы рассказ.
– Вы… Вы!!! – завизжал Максаков и сделал попытку броситься на Станислава, но из‑за спины инвалида вышла нянька и загородила собой кресло.
– Так они и работали, – продолжил Станислав, не обращая внимания на вопли профессора… – Один производил, другой обменивал продукт. Деловой народ! Потом блокада была прорвана, и кузены решили уехать от греха подальше. Прибыли в наш городок, благо тут имелся медицинский институт. Однако жадность, как известно, до добра не доводит. В один прекрасный день наши родственнички повздорили. Предмет ссоры – все та же пресловутая коллекция. Каждый хотел владеть ею единолично. Твой жених думал‑думал и решил устранить совладельца. Тяжело, конечно, но решился. Причем выбрал весьма оригинальный способ сокрытия преступления. Где лучше всего прятать труп, как не среди трупов других. Благо в его хозяйстве их было достаточно. Братца он… того, и засунул в ванну с формалином. Предварительно придав тому, конечно, соответствующий вид. Что и говорить, отлично справился с решением задачи. Кузен уехал неизвестно куда, так он всем объяснял.
Пока продолжался рассказ, Максаков безмолвно таращил глаза на Станислава, лишь время от времени всплескивая худыми цепкими лапками, в одной из которых было заложено завещание, словно желая отогнать от себя наваждение. Но только Станислав кончил говорить, как профессор зашатался, разинул рот, словно рыба, выброшенная на песок. Было похоже, что с ним вот‑вот случится удар.
– Нянька, хватай бумагу! – закричал Станислав.
Та поспешно вырвала из трясущейся руки завещание.
– А теперь нам стоит откланяться, – как ни в чем не бывало сказал Станислав ошеломленной сестре. – Поехали, нянька.
Елена пребывала в совершенной нерешительности, не зная, как себя вести. Рядом хрипел несчастный старик, а едко ухмыляющийся брат тянул ее за рукав платья.
– Или тебе его жалко, – поинтересовался он, – этого таракана? Можешь остаться и оказать ему первую помощь, а потом вызовешь «Скорую».
Елена молча последовала за братом.
Через несколько дней стало известно, что гордость Тихореченского медицинского института профессор преставился от сердечной недостаточности. Согласно завещанию Елена получила всю собственность Максакова. Родители немного поудивлялись, узнав о невесть откуда привалившем их дочери наследстве. Но чего в жизни не бывает.
Ситуации наподобие произошедшей с Максаковым возникали еще пару раз, и в обоих случаях Елена становилась обладательницей весьма ценных вещей. Она уже и не испытывала особого дискомфорта, да и почему ей должно быть стыдно… Ведь те, кого они с братом обирали, сами – воры и убийцы. Так, во всяком случае, трактовал Станислав. События, связанные со смертью отца и матери, погибших в автокатастрофе, прошли как‑то отстраненно, словно и не в их дом пришла беда. Они горевали, но скорее для приличия, чтобы не показаться вовсе нелюдями.
Иногда Елена с каким‑то щемящим тоскливым чувством думала: а не Станислав ли подстроил гибель родителей, но старательно гнала от себя подобные мысли. Но как бы то ни было, руки у нее были развязаны. Последнее время она все больше размышляла о возможности бегства за границу. Того, что у них имелось, с лихвой хватило бы на первое время, а уж дальше, будь при ней Станислав, возможности представлялись неограниченные. Важно было переправить ценности за границу, а для этого ей нужен был подходящий человек, который помог бы в этом сложном деле. Новый ее знакомый Валера вполне подходил для этой цели. Елена привыкла жить, не озираясь и не опасаясь. Присутствие рядом брата подпитывало ее, рождало мощную тягу двигаться вперед, невзирая на нормы и правила. И только произошедшая три года назад встреча со странным стариком по имени Пеликан время от времени беспокоила ее: тревожила душу неясными предчувствиями, сбивала с толку. Все то, что он ей рассказал, не укладывалось в голове. Станислав, которому она передала весь разговор, стараясь даже дословно воспроизвести речь Пеликана, был, казалось, смущен. Он несколько раз заставлял ее вновь пересказывать содержание беседы, допытываясь, не упустила ли она что‑либо. Теперь вот этот рыжий парень докапывается, что да как. Парень из органов, значит. Кому‑то стало известно о событиях двадцатилетней давности. Может быть, они знают, кто такой Пеликан? Вряд ли. Иначе не прислали бы этого молокососа. А если узнают всю правду? О ней, о брате, об остальных? Что тогда? Поэтому нужно действовать как можно быстрее.
Елена накинула халат и отправилась разыскивать товарища Жданко.

ГЛАВА 14

Мы оставили мукомола, достойнейшего Игоря Степановича Коломенцева, в тот момент, когда он стоял в оцепенении на мосту через реку Тихую и никак не мог понять, что же случилось и как теперь быть. События последних суток оказались столь не похожи на всю предыдущую жизнь потомка нижегородских купцов, что поневоле Игорь Степанович задумался: да с ним ли случились все эти метаморфозы? Неудачная попытка суицида, потом вторжение в частную жизнь семейства Десантовых и, наконец, убийство.
Он огляделся. На мосту по‑прежнему не было ни души. Дождь усилился, капли влаги стекали по лицу мукомола, заползали за ворот старомодной толстовки. Коломенцев зябко передернул плечами и вновь перегнулся через перила моста в надежде разглядеть свою жертву.
Может быть, он зацепился за опору моста, может, он жив? Но Валек бесследно сгинул, и только клочья пены проплывали под мостом, уносясь неведомо куда.
Игорь Степанович наконец оторвался от перил и пошел вперед, не разбирая дороги. Хотя враг был повержен, никакого удовлетворения от этого факта у Коломенцева не наблюдалось. Он вообще лишился всяких чувств, в голове лишь назойливо крутился обрывок песни: «На речке, на речке, на том бережочке…» И еще гвоздем впивалось в темя: как же так? Почему? Он, прошедший огонь и воду, до сих пор не покушался на человеческую жизнь. На его жизнь покушались – это было. Но чтобы он!.. И вот случилось. Он стал убийцей. Какая разница, при каких обстоятельствах. Оправдать можно все что угодно. Защищал свою жизнь? Допустим. Ну и что? Человека все равно нет! За эти сутки он вообще проделал столько разного, о чем и помыслить не мог. Вытворял, что называется…
«Вытворял не вытворял, а людскую душу на тот свет отправил», – заключил внутренний голос.
На улицах Тихореченска между тем становилось оживленнее. Было около семи утра, народ спешил на работу, некоторые с легким недоумением посматривали на странного старика в насквозь промокшей одежде, шедшего по проезжей части, не реагирующего на движущийся транспорт. Несколько раз его обругали водители грузовиков, но мукомол не обратил на это ни малейшего внимания. Куда он шел, зачем – Игорь Степанович не отдавал себе отчета. Ноги сами привели его на железнодорожный вокзал. Не обращая ни на что внимания, он проследовал сквозь зал ожидания, вышел на платформу и сел в почти пустой вагон. Вскоре поезд тронулся. Коломенцев безучастно смотрел в окно на медленно отъезжающие в сторону станционные строения, на путевых рабочих, на молочниц, на женщин с коромыслами, на понуро бредущих коров. Перед глазами раз за разом вставало летящее вниз тело Валька с нелепо растопыренными руками.
Вагон то наполнялся, то снова пустел; на тупо смотрящего в окно Коломенцева никто не обращал внимания; наконец, словно подброшенный незримой пружиной, мукомол вскочил и вышел на неведомой ему станции. Только здесь он как будто пришел в себя и огляделся. Окрестности показались смутно знакомыми. Поезд прямиком привез его на станцию Забудкино. Вот странность‑то!
Подивившись этому обстоятельству, Коломенцев на некоторое время начисто забыл обо всем случившемся и, что называется, воспарил душой.
Дождик к тому времени кончился, серенькие небеса, подсвеченные изнутри солнечным кипением, источали жемчужный свет. Аромат трав смешивался с запахом угольной пыли и духом парного молока. Природа сверкала, словно пасхальное яичко. Коломенцев внезапно рассмеялся от счастья и тут же вспомнил, что случилось несколько часов назад. Все вмиг поблекло, и несчастный забыл, как еще секунду назад пережил столь редкое состояние счастья. Он медленно побрел по знакомой тропинке и скоро очутился перед воротами дачи Олеговых.
И зачем он сюда пришел?
Коломенцев робко приоткрыл калитку и заглянул внутрь. Жена Олегова, кажется, ее имя Людмила, стирала в тазу белье, больше во дворе не было никого.
– Здравствуйте, – осторожно сказал Коломенцев.
Она близоруко всмотрелась, улыбнулась и запахнула разошедшийся на груди халат.
– А Егор Александрович?
– Он и дети отправились в лес, скоро вернутся. Да вы проходите.
Коломенцев как‑то неуверенно приблизился к женщине.
Она с интересом и как будто участливо взирала на мукомола.
Коломенцев присел на деревянную лавочку, вкопанную рядом со столом, и посмотрел на Людмилу. Та молчала, видимо, не зная, как начать разговор.
– Приехал вот… – неопределенно сказал тот.
– Всегда рады. Я, знаете ли, совсем здесь одичала. Уже больше месяца живем вдали от шума городского. Только Егор да дети… – Людмила вытерла руки и присела рядом. – А вы, Игорь Степанович, не больны ли? На вас лица нет.
– Я?.. Нет, не болен. Просто… – он не договорил.
– Что просто?
– Очень мне плохо.
– А что случилось?
И тут Коломенцева словно прорвало. Ему было просто необходимо выговориться. Запинаясь, путаясь, то и дело повторяясь, он стал рассказывать доброй женщине о своих приключениях. Она слушала не перебивая, лишь изредка всплескивая руками. Видя сочувствие и понимание, Игорь Степанович понемногу освоился, речь его стала более внятной, жесты сдержаннее, и лицо приняло обычное горделиво‑насмешливое выражение. Он даже начал слегка бравировать тем, что с ним произошло. Но когда повествование коснулось единоборства с Вальком, до него вдруг дошла вся нелепость этой болтовни, он смешался, покраснел и смущенно посмотрел на свою слушательницу.
– Дальше, дальше! – заторопила она.
– Дальше? – переспросил мукомол. – Дальше… – Все вдруг поплыло перед его глазами, он качнулся и чуть не упал с лавки, но Людмила поспешно подхватила страдальца.
– Пойдемте со мной, – сказала она, – вам нужно немного полежать.
Мукомол покорно поднялся и, опираясь на плечо мадам Олеговой, поплелся в дом.
Его уложили на кровать, расстегнули ворот толстовки. Холодный край стакана коснулся губ, вода потекла по подбородку, по шее, по груди.
Коломенцев судорожно дернулся. Стакан выпал из рук Людмилы, но не разбился.
– Простите, – чуть не плача заговорил Коломенцев, – я и так доставил вам столько хлопот, оторвал от домашних занятий. Я причиняю всем только беспокойство, неприятности, несчастья… Я должен уйти, а то и вам… – Он порывисто сжал руки Людмилы. – Вы очень милая, очень добрая… И поэтому я не хочу, чтобы у вас по моей вине…
– Что вы такое говорите! – изумилась Людмила. – Как же можно?! Вы больны.
Коломенцев взглянул в ее лицо, женщина раскраснелась, глаза ее блестели. Халат почти совсем разошелся, и груди ее были почти обнажены, но она, казалось, того вовсе не замечала.
– Вы больны! – продолжала она настойчиво. – А больной должен лежать. Вы столько перенесли. Просто невероятно. Я даже не знаю… Это надо же! И еще хочу вам сказать. Когда вы появились у нас в первый раз, я уже тогда поняла, что передо мной необыкновенный человек. Я до сих пор не встречала таких, как вы. Словно из другого времени… Кругом грубияны, хамы, просто невежи. Взять хоть моего Олегова. Казалось бы, интеллигент, а ведь мелок, примитивен. И к тому же труслив. Он уж тут сколько нудил: «Зачем я с ним связался» – это с вами то есть. И даже лысинка у него при этом потела. От страха, должно быть. Он, наверное, неплохой человек, но уж больно нудный, а вы. Вы – другой! – Она прижала руки мукомола к своей груди, и он, ощутив под пальцами мягкую округлость, неожиданно почувствовал желание. Беды и горести отлетели куда‑то за тридевять земель, теперь перевозбужденное сознание хотело только одного. Коломенцев мягко провел пальцами вдоль груди, дотронулся до соска. Женщина вздрогнула, но не отодвинулась, а, напротив, подалась к нему. Еще мгновение, и оба, путаясь в одеждах и бормоча какие‑то дурацкие прилагательные, забыли обо всем на свете. «Однако!» – потрясенно подумал мукомол, отстраняясь от Людмилы. Она еще с минуту лежала на кровати, потом поспешно вскочила, накинула халат и опрометью выбежала из дома.
«Этого еще не хватало, – лихорадочно размышлял Коломенцев, кое‑как приводя себя в порядок. – Я соблазнил чужую жену». Правда, в его жизни уже случалось нечто подобное, но так давно, что он просто забыл о предыдущих случаях. Раскаяние навалилось на него, словно засаленное ватное одеяло. К прежним грехам: малодушию, лжи, гордыне, убийству – прибавилось еще и прелюбодеяние. «Это предел! Предел падения». Мукомол тяжело вздохнул и вышел на двор. Он огляделся. Мадам Олеговой не наблюдалось. Коломенцев обреченно махнул рукой и зашагал прочь.
Он шел по тропинке, бормоча что‑то себе под нос, жестикулируя, и со стороны напоминал помешанного. Так он продвигался по дебрям примерно с час, пока не вышел на берег небольшого озера. Остановившись перед водной преградой, мукомол наконец пришел в себя и осмотрелся. Лесное озеро синело перед ним, словно блюдо кузнецовского фарфора. Берега окаймляли заросли осоки и камыша. На озере было совершенно пустынно, и лишь на противоположном его краю виднелся не то человеческий силуэт, не то коряга.
«Видимо, это Олегов, – решил Коломенцев, – рыбачит. Что же делать? Подойти к нему? Но смогу ли смотреть в глаза Олегову? Или стоит объясниться? Наверное, все же стоит», – и мукомол зашагал по берегу озера, туда, где виднелся силуэт.
Чем ближе он подходил к неизвестному объекту, тем явственнее убеждался, что это действительно человек, но отнюдь не Олегов, а кто‑то другой. Незнакомец облачен в серый балахон, нечто вроде плащ‑палатки, голову покрывал остроконечный капюшон, и со спины он представлял собой подобие католического монаха, неизвестно зачем забредшего в эту глушь.
Услышав шаги, человек обернулся, и мукомол, к своему изумлению, узнал в нем старичка с удочками, свидетеля его поединка с представителем семейства Десантовых.
Рыболов тоже узнал его и весело улыбнулся.
– О! – воскликнул он. – Кого я вижу! Бесстрашного борца с хулиганами. Какими судьбами вы забрели в наши палестины?
Коломенцев пожал плечами:
– И сам не знаю. Вот шел…
– И пришел, – закончил за него рыболов. – Может, тоже на рыбалку приехали?
– Если бы. Все гораздо сложнее.
– Отчего же?
– Еще спрашиваете! Сами же видели…
– Вы по поводу этого мерзавца. Так ведь он же на вас первый напал. К чему же копание и бичевание. Вы поступили вполне разумно и в соответствии с законом. Ни один суд вас не признает виновным. И не стоит расстраиваться. Кстати, уж коли мы с вами столь часто встречаемся, не лучше ли познакомиться?
– Игорь Степанович Коломенцев, – представился мукомол.
– А меня величают просто – Петрович.
– Это всего лишь отчество?
– Обычно отчества достаточно. Впрочем, если настаиваете – Николай Петрович Чекмазов.
– Очень приятно.
– Да так ли уж очень?
Коломенцев смешался:
– Ну отчего же. Я, собственно, и не знаю.
– Чего уж тут знать. Раз уж встретились, можно и потолковать, рыбка подождет. – Чекмазов скинул с плеч плащ‑палатку, расстелил ее прямо на песке, достал из рюкзачка бутылку водки, кое‑какую закуску: вареную картошку, соленые огурчики, несколько яиц, сваренных вкрутую, кольцо краковской колбасы, изрядную краюху ржаного хлеба, спичечный коробок с крупной солью. Быстро и ловко нарезал колбасу, огурцы, извлек два маленьких металлических стаканчика, вставленных один в другой.
– Присаживайтесь, любезный, – пригласил он Коломенцева.
Мукомол неуверенно опустился на плащ‑палатку, взглянул на снедь и только сейчас почувствовал, как голоден.
Старичок между тем откупорил бутылку, ловко выбив пробку ударом по донышку и при этом не пролив ни капли. Он наполнил стаканчики, протянул один Коломенцеву.
– Давайте по чарочке за знакомство. Много о вас наслышан, да вот лишь сегодня сподобился на знакомство.
– Наслышаны?! – удивился мукомол.
– Так точно, Игорь Степанович. Наслышан и давно мечтал пообщаться. Ну, будем! – и Петрович ловко опрокинул свой стаканчик.
Выпил и Коломенцев. Водка обожгла гортань, горячим ручейком пробежала по пищеводу… Мукомол подхватил кусочек колбасы и поспешно задвигал челюстями.
– Не торопитесь, любезный, никто у вас кусок не вырывает, – с легкой насмешкой заметил Петрович. – Еды хватает. В мешке есть еще. Разветрило, – сообщил он, взглянув на небеса, – вон и солнышко выглянуло. А казалось, дождю конца не будет. Хорошо здесь. Место спокойное. Посторонних почти не бывает. Местный‑то народ рыбалкой не больно балуется. Не до того. Если дачник какой. Скажем, лысенький ученый Олегов. Он, случается, захаживает. С ребятишками своими. Но не рыбак! Парнишка его и то больше кумекает.
– Вы и Олегова знаете? – изумился мукомол.
– Как же. Знаком. Да я, считай, тут всех знаю. Поскольку езжу сюда не первый годок. Давненько, надо сказать, езжу. Вот и перезнакомился со всеми.
– Но обо мне‑то откуда?
Петрович зажмурился, затем сладко потянулся, передернул плечами.
– Истома, – сообщил он и вновь наполнил стаканчики. – Давайте, Игорь Степанович, по второй, да и закусим с толком. И жуйте, жуйте как следует. Вот вы спрашиваете, откуда я вас знаю. Да уж знаю! Интересы у нас с вами, можно сказать, общие.
– Но я не рыбак.
– Не о рыбалке речь. Я говорю об оккультизме.
– Вы?! – изумился Коломенцев.
– Представьте себе. Не похож? Ясное дело, не похож. Но, честно говоря, я не то чтобы любитель‑надомник вроде вас. Я скорее практик. И если вы всю жизнь увлекаетесь этим ради, так сказать, спортивного интереса, то я – по долгу службы.
– Не может быть?!
– Да может, может… Очень даже может. Понимаете ли… – Петрович задумался, сорвал травинку, сунул ее в рот, – как бы вам объяснить, приставлен к этому, что ли.
– Не понимаю.
– Долго рассказывать, – он сплюнул, – а поговорить нам, конечно, нужно.
– Вот и я про то же.
– Хорошо. Начнем с дневников Пеликана.
Коломенцев вскочил в величайшем возбуждении и воззрился на старичка‑рыболова.
– Вам и это известно?!
– Да уж известно. Я про существование дневников знаю ох как давно. Прочитал, проштудировал их от корки до корки задолго до вас. Вы присаживайтесь, не стоит делать резких движений. – Лицо Петровича как будто окаменело и заострилось. Серенькие глазки утратили благодушие, и в них засветилась сталь. – Начнем по порядку. Как вам известно, в тридцать девятом году из Праги отправляется странная компания: четыре ребенка и трое взрослых.
– Два.
– Что – два?
– Два ребенка.
Петрович усмехнулся:
– Нет, любезный, именно четыре, а не два. Два мальчика и две девочки.
– Ничего не понимаю.
– А я объясню. Детей, наделенных особыми способностями, было действительно двое. Но для безопасности или еще по каким причинам – кто поймет логику этих розенкрейцеров – они разделили близнецов. В каждой паре имелся один малютка, так сказать, сверхчеловек, а один – вполне обычный. Уяснили?
Коломенцев потер лицо ладонью, потом недоуменно посмотрел на Петровича:
– Значит, Десантовы?..
– Не единственные, – охотно подтвердил старичок. – Есть еще одна семейка. Те, может быть, еще похлеще будут.
– И тоже проживают в Тихореченске?
– Именно.
– Невероятно!
– Скажите еще – чудовищно. Любит русская интеллигенция эпитеты.
– Вы сказали, что и взрослых было трое.
– Точно. Мужчина и две женщины, по одной при каждой паре детей, по няньке. Они весьма извилистыми путями пробирались в Тихореченск. Тут их должны были встретить и встретили. Еще вопросы?
– Группу, видимо, возглавлял Пеликан?
– Конечно. Но я неотступно следовал за ними.
– Вы? – Коломенцев во все глаза смотрел на своего собеседника.
– Что вы все время взбрыкиваете, словно жеребец, – недовольно произнес Петрович. – Давайте‑ка лучше нальем еще по одной, – не дожидаясь согласия Коломенцева, он наполнил чарки. – Я же вам говорил, что являюсь, в отличие от вас, практиком. Слышали когда‑нибудь об «Аненербе»?
Коломенцев отрицательно покачал головой.
– Я так и предполагал. «Аненербе» – весьма секретное подразделение СС. Как известно, нацисты очень интересовались оккультными проблемами. Даже снарядили экспедицию на Тибет на поиски Шамбалы. Конечно же, не просто с познавательной целью, а, так сказать, для практического применения. Люди, состоявшие в «Аненербе», занимались различными проблемами, черной магией, например. И вот им стало известно, что пражские розенкрейцеры якобы добились определенных успехов в создании людей, обладающих сверхспособностями. Как известно, розенкрейцеры всегда занимались подобными вещами. Точных сведений у меня нет, но, видимо, эмбрионы еще в материнской утробе прошли специальную обработку, так сказать, претерпели мутацию. У розенкрейцеров имелись некие древние рецепты… Создание сверхлюдей, как можно понять, велось не одно столетие. Еще раз повторяю, детали мне неизвестны. Не знал их и Пеликан. И он, и я были простыми исполнителями, только хозяева у нас были разные. Так вот, Пеликан достиг в ордене достаточно высокого положения, хотя и не был посвящен во все тайны. Я, по правде говоря, попал во всю эту историю именно благодаря «Аненербе».
– Так вы что же, немец?
– Отнюдь. Я чистокровный русак. Из эмигрантов. Как, впрочем, и вы. Воевал в Добровольческой армии. Потом скитался по Европе, пока не осел в Праге. Там сблизился с оккультными кругами. Собственно, моя биография отчасти повторяет вашу.
– За исключением одной маленькой детали. Вы работали на немцев, а я нет.
– Верно. Но я не желаю оправдываться или утверждать, что связался с ними только ради того, чтобы попасть в Россию. Речь сейчас не об этом. До этого никому нет дела, кроме меня. Вернемся к нашим детишкам. И они, и я добрались, хотя и не без приключений, но благополучно до места назначения. В Тихореченске детей встретили. К приему, конечно, готовились. Они попали в благополучные семьи, к тому же по документам считались родными детьми этих людей. Миссия была окончена – и его, и моя. Согласно инструкции нужно было возвращаться. Однако началась война…
Петрович остановился, прервав свой рассказ, огляделся по сторонам, затем поднялся, подобрал с песка удочку.
– Забросить, что ли? – задумчиво произнес он.
– А дальше?! – спросил, сгорая от любопытства, мукомол.
– Не будет, наверное, клевать, – сказал Петрович и сплюнул. – Дальше? – переспросил он. – Ну ладно… Пеликану было неизвестно, почему детей нужно было привезти именно в этот город. Пеликан предполагал, что это и является основной целью розенкрейцеров. Вы, конечно, знаете, что Тихореченск всегда привлекал оккультистов Запада, почему – достоверно неизвестно. С детьми ничего особенного не происходило. Обычные ребятишки. Родители Десантовых были репрессированы. У второго семейства все складывалось вполне благополучно, если не считать того, что одно сверхдитя перенесло в детстве какое‑то инфекционное заболевание и в результате обезножело. Главное – ничего не происходило. Кончилась война. Мои хозяева были черт знает где, там же пребывали и приятели Пеликана. Мы не знали, как себя вести, чего ждать. Мне было, конечно же, легче, не пришлось приспосабливаться, русский все‑таки, а Пеликан опустился. Он все надеялся. «Вот‑вот, – повторял, – вот‑вот…» В конце концов он не выдержал. Вызвал к себе одного из так называемых малюток (это была девица, Донская: она казалась ему наиболее здравомыслящей) и все ей рассказал, а потом… – Петрович одним глотком опорожнил чарку. – Потом кинулся под поезд. Он посчитал, что жизнь прожита напрасно и никаких чудес не предвидится. Однако он ошибался. При внимательном изучении жизни обоих семейств я понял: нечто все‑таки происходит. На первый взгляд, это были обычные советские люди, непохожие друг на друга, конечно, но тем не менее рядовые. И все же некие мелочи складывались в несколько странную картину. Возьмем Десантовых. Екатерина, именно она сверхдитя в этой паре, работает в больнице медсестрой, имеет братца‑уголовничка. И все же ее жизнь складывается слишком гладко, слишком заданно, что ли. Она выходит замуж, причем за очень хорошего по характеру, к тому же перспективного парня.
Ее муж успешно продвигается по службе, он постоянно получает какие‑то премии, поощрения… Я проверял. Никто, кроме него, не получает так часто. Можно еще привести примеры. Во втором семействе и того интересней. Родители при неясных обстоятельствах погибают в автомобильной катастрофе, но еще до этого девица совершенно неожиданным образом получает крупное наследство. Случайность? Если бы речь шла о простых людях, я бы поверил. Ладно. И тогда я решил активизировать события. Нужно было ввести в игру новые фигуры. Вас например, Олегова… Вы думаете, что этот лысеющий ученый случайно обнаружил дневники Пеликана? Отнюдь. Именно я подсказал его жене, где можно снять подходящую дачу. Теперь о вас. О вашем существовании я узнал на следующий день после того, как вы в первый раз посетили библиотеку, где служит милейшая Марта Львовна. Сначала я решил, что вы – Посланец. Пеликан часто говорил, что должен прибыть Посланец. Но, присмотревшись к вам повнимательнее, понял – дилетант‑любитель. Что ж. И это неплохо. Нужно отметить, принятые мной меры действительно оживили ход событий. Особенно это заметно на примере Десантовых. Да и во втором семействе, похоже, что‑то назревает. Грядут крупные события. Вот‑вот станет ясно, для чего все это затеяно. Наши близнецы приближаются к некоей цели. Какой? Я не знаю. Но, думаю, скоро все прояснится.
То, что произошло с вами, – яркий пример. Вы явно находились под влиянием воли Екатерины Десантовой. Да вы и сами это поняли. Не так ли?
Коломенцев кивнул.
Петрович изучающе разглядывал лицо мукомола, видимо, пытаясь определить, какое впечатление произвел его рассказ.
– Но какую роль вы отводите мне?
– Я нуждаюсь в помощнике, – просто сказал Петрович. – Вы человек в общем‑то неглупый и к тому же понимающий, о чем идет речь. Здесь, в Совдепии, мистика, оккультизм под запретом. А вы знаете хотя бы азы. Да ведь вам и самому интересно, не правда ли? Не за этим ли вы приехали именно в этот город?
– А вам‑то самому это зачем? – задал встречный вопрос Коломенцев. – Или надеетесь, что ваши хозяева потребуют отчет?
– Глупости вы говорите. Какие хозяева? Какой отчет? Возможности наших малюток, по‑видимому, неограниченны. Они могут заставить любого индивида подчиниться своей воле. Это ясно уже сейчас, а представляете, какую задачу они должны осуществить? Нет, не представляете. И никто не представляет. Даже я! Не правда ли, в вашей жизни наконец появляется смысл? А, Игорь Степанович?
– Смысл? – Коломенцев облизнул губы. – Не вижу никакого смысла. Как можно понять, я должен шпионить для вас, подглядывать, выведывать, вмешиваться в чужую жизнь.
– А разве вы не делали нечто подобное?
– Делал. Но по своей охоте. Никто меня не принуждал, никто не приказывал. Тем более германский агент.
– Ах, вот что вас смущает. В ваших глазах я предатель, – Петрович усмехнулся, – ренегат, так сказать.
– Подходящее определение.
– Ну конечно. Песня давно известная. Впрочем, не будем выяснять отношения. Думайте обо мне как угодно. Однако сотрудничать со мной вы все равно будете.
– С какой стати? Или донесете на меня? Обвините в убийстве? Так вы же сами утверждаете, что действовал я в пределах самообороны.
– Фи, как примитивно: донесете… И не думаю. Я просто хорошо представляю дальнейший ход событий. Возможно, вы считаете, что убийство Валентина Десантова поставило точку в вашем участии в этой истории. Если так, то вы глубоко ошибаетесь. Силы, которые вы, повторяю, именно вы, разбудили, вряд ли будет возможно вернуть в исходное положение. Вы обречены.
– Смерти я не боюсь! – запальчиво выкрикнул мукомол.
– Смерти? – Старичок засмеялся. – Узнаю русского интеллигента. Орел! Ничто ему не страшно, даже смерть. Главное – честь, достоинство, идеалы. Все верно. Но смерть бывает разная. Могу вам рассказать, что случилось совсем недавно с тем самым Валентином Десантовым. Одолели его прежние дружки‑уголовнички. Так вот. Одного разорвали собаки, а другие, можете представить, сожжены заживо. Каково, а?! Но это, так сказать, цветочки. Есть вещи и похуже смерти. Например, безумие. Да вы уже, по‑моему, испытали нечто подобное? Верно ведь, господин Коломенцев?
Мукомол сглотнул слюну. Похоже, Петрович не врал.
– Я вас не запугиваю и отнюдь не фантазирую, – поняв его молчание по‑своему, сказал Петрович. – Через денек‑другой убедитесь в справедливости моих слов, но как бы поздно не было. Тогда сами прибежите. Но вновь хочу заметить, что ваше чистоплюйство и фанаберия приведут к большой беде. Проще было бы прямо сейчас обговорить план дальнейших совместных действий.
– Нет, – коротко ответил Коломенцев.
– Ну, как знаете, – холодно произнес Петрович, поднял с песка свои удочки и, не обращая больше внимания на мукомола, пошел к воде.
Коломенцев еще некоторое время смотрел на сутуловатую спину старика, словно не мог решиться, потом побрел прочь.
– Дурак! – произнес вслед Петрович.

Когда Егор Олегов явился вместе с детьми из лесу, то обнаружил отсутствие жены. Он недоуменно походил по двору, заглянул в дом, поискал в огороде. Супруги не наблюдалось. Должно быть, ушла в станционный магазин, решил Олегов. Спустя полчаса он начал волноваться. Дети в один голос требовали маму и просили есть. Положение осложнялось. И Егор отправился к хозяйке.
– Видела, – сообщила та, – побежала, должно, на станцию, после того, как этот пожилой ушел.
– Какой пожилой? – не понял Олегов.
– Мужчина. Солидный такой. В шляпе. Он у вас уже бывал. Осанистый и важный, прямо барин.
– В шляпе? – потер лысину Олегов. – Не Коломенцев ли?
– Уж не знаю, как его прозывают. Вам видней. Только как он ушел, хозяйка ваша, дай бог ей здоровья, хорошая женщина, прямо как ошпаренная кинулась со двора, кажись, в сторону станции.
– Присмотрите за детьми, Анисья Трофимовна, – попросил ученый.
– Отчего не присмотреть, – согласилась хозяйка. – И покормлю. Ступайте себе.
И Олегов почти бегом рванул на станцию. Свою Людмилу он увидел сразу. Она сидела на одинокой станционной скамейке, казалось, о чем‑то глубоко задумавшись. Олегов подошел вплотную. Она его не замечала.
– Людмила, – сказал он вполголоса, – что это значит?
Она подняла голову и перевела взгляд на мужа.
– Как тебя понимать, Люда?! – довольно громко, поскольку вокруг не было ни души, спросил Егор. – Мы пришли из лесу, в доме пусто, во дворе пусто и в огороде… Мы голодны, мы в тревоге…
– Знаешь, Егор, я тебе изменила, – без всякого выражения произнесла Людмила.
– Что? – не понял Олегов.
– Изменила, – повторила она жестяным голосом.
– Как изменила?! Почему?! Когда?! Что ты за глупости такие говоришь? Мы кушать хотим… Я и дети… Я ничего не могу понять.
– Неужели не понял? – спросила Людмила, и в голосе ее почувствовалось слабое любопытство. – Конечно, я знаю, что виновата. Вы голодны. А я тут. Сейчас бегу исправляться. Прости меня, милый.
До сих пор жена не называла Егора милым. И стоило ей произнести это волшебное слово, как до Олегова дошел смысл сказанного ею.
– Изменила? – в величайшем изумлении спросил он. – С кем?
– Какая разница?..
– Уж не с этим ли старым пердуном Коломенцевым?
Она молчала.
– Ты шутишь? – Но Егор и сам понимал, что жена отнюдь не шутит.
Людмила поднялась, тяжело вздохнула, потом сощурившись посмотрела на мужа:
– Пойдем, ведь вы проголодались.
– Как ты могла?!! – заорал Олегов что было силы. – Как ты…
– Э‑гей, товарищи, – встрял проходивший мимо сцепщик и усмехнулся, – чего это вы голосите? Нельзя тут кричать, место казенное. Выпил, паренек? – обратился он к Егору. – Выпил, так пойди проспись, с каждым случается, а глотку на бабу нечего рвать.
– Я вас прошу… – умоляюще сказал Олегов сцепщику, – я вас прошу не вмешиваться.
– Вот тебе раз! – изумился работяга. – Я тихо‑мирно, а он… Ты что же, паренек, на грубость нарываешься? – Он снисходительно оглядел щуплую фигуру ученого, очки и лысину. – Он, дамочка, вас обижает?
– Все в порядке, – спокойно ответила Людмила.
– Нет, не все!!! – заорал обманутый муж.
– Батюшки, – всполошился сцепщик, – да он вас покалечит. Нужно в милицию… Он псих прямо.
– Прошу вас, товарищ железнодорожник, – умоляюще произнесла Людмила, – не обращайте на него внимания. Перегрелся, должно быть, на солнце, вот и занервничал.
– Это бывает. Странный все же вы народ – дачники, – понял, наконец, с кем имеет дело, сцепщик, покачал головой и пошел по своим делам.
– Не нужно театр устраивать, – попросила Людмила. – И дома тоже. Особенно перед детьми.
– Театр?! Это я… театр?! Ты… Ты… Ты сука! – наконец произнес он.
Людмила с легким изумлением посмотрела на разгорячившегося мужа. До сих пор она не слышала от него подобных слов.
– Послушай, Егор, – сказала она, – давай объяснимся, только спокойно, без аффектации. К чему эти выражения, к чему пафос? Ведь тебе, по сути, наплевать, что случилось. Не так ли? Ты ведь сейчас думаешь о своей карьере. Как отнесутся в институте, узнав о разводе.
– О каком разводе? – всполошился Олегов.
– О нашем. Ведь после всего случившегося я должна уйти от тебя… Или ты от меня.
– Уйти? Но как же… А дети? Они кушать хотят.
– Детей я накормлю и тебя накормлю, ну а дальше…
– Но как ты могла с этим мерзким стариком?
– Опять ты за свое. Хорошо. Если желаешь, объясню. Этот, как ты его называешь, старик глубоко несчастен. Он одинок, заброшен, он доведен до ручки, и не без твоей, кстати, помощи. Он человека убил и сам пытался покончить жизнь самоубийством.
– Кого это он убил?! – с интересом спросил Олегов.

– Не перебивай! Он благородный. Таких нет давно уже. Ты втравил его в эту историю с тетрадками, которые нашел на чердаке. Сам струсил, а его заставил разбираться. Вот он и впутался в скверную историю. Да, я была с ним близка, но это – порыв. Я чувствовала свою вину перед ним.
– И на этом основании ты дала ему? – саркастически спросил Егор.
– Фу, как грубо! Быстро же с тебя сошла интеллигентность.
– Я же еще и виноват!
– А кто?! Конечно, ты. Черствость, холодность, занудство, наконец. Я только и слышу: кушать, кушать. Ни ласкового словечка, ни капли внимания…
– Так, – сказал Егоров зловеще. – Я убью его.
– Ты?! – засмеялась Людмила. – Тоже мне, Отелло выискался!
Сравнение с шекспировским героем окончательно вывело Олегова из себя. Но он не бросился на неверную жену с кулаками, наоборот, ученого словно обдало ледяным холодом. Голова заработала четко и ясно. Так, во всяком случае, ему казалось.
«Убью мерзавца, – произнес он про себя. – Только так можно смыть позор. Придушу подлую тварь, так ловко втершуюся в доверие. Перегрызу его индюшачью шею. Развратник старый!»
В это мгновение за спиной разбушевавшегося аспиранта раздался грохот приближающегося поезда. Олегов оглянулся. Вот он, выход. «Сейчас же в вагон и в город. Найду там старого козла и прикончу его. А там будь что будет». И Егор опрометью бросился к вагону.
– Куда ты?! – закричала Людмила. – Вернись! Вернись сейчас же!
Но неистовый рогоносец уже ничего не слушал.

ГЛАВА 15

Было уже совсем поздно, когда мукомол Коломенцев вернулся на пепелище, каким ему представлялась собственная обитель. В комнате по‑прежнему царил разгром. Игорю Степановичу тотчас же вспомнилась дешевая попытка самоубийства, бессмысленная суета, идиотское малодушие. Может быть, стоило довести все до логического конца? Ведь если бы он поставил точку, то не было бы того позора, какой он пережил позже. А так – получается просто какая‑то уголовщина! Сначала убийство, потом пошленький адюльтер и, наконец, вербовка в шпионы.
Он с тоской оглядел царивший в комнате хаос – разбросанные книги, перевернутую мебель, куски штукатурки и зловещего вида крюк от люстры, на котором он пытался… Нет‑нет! Коломенцев провел по лицу ладонью, точно стараясь отогнать наваждение. Омерзительно!
Когда он отворил дверь, попавшаяся навстречу соседка странно на него посмотрела и сообщила, что несколько раз заходил молодой человек и настоятельно спрашивал, где можно найти товарища Коломенцева.
«Что еще за молодой человек? – сквозь пелену непрерывного кошмара подумал Игорь Степанович. – Неужели еще кто‑то пытается влезть в мою жизнь?»
Стараясь не обращать внимания на разгром, он наскоро перекусил и лег спать. Не было ни сил, ни желания приводить все в порядок.
Спал тяжело. Неясные сны, тусклые кошмары, внезапные провалы мучили его. Несколько раз Коломенцев просыпался и ощущал – подушка насквозь пропиталась липким потом. Утро не принесло облегчения, голова раскалывалась, на душе скребли кошки… Хаос вновь напомнил о прошедшем. Наконец мукомол глянул на часы и обнаружил, что на работу он, конечно же, проспал: на часах почти десять утра. Однако факт нарушения трудовой дисциплины оставил Игоря Степановича совершенно равнодушным. Еще вчера он поверг бы педантичного мукомола в уныние, но сегодня, после всего перенесенного, это казалось пустяком.
«Что же делать? – тоскливо размышлял он. – Как повести себя дальше? Что предпринять? Люда Олегова, старик рыбак. Наконец, дневники Пеликана… А убийство Десантова?..»
Может, отправиться в милицию и все честно рассказать? А потом? Кто поверит в эту галиматью? А может, в КГБ?
«Ты ли это?! – одернул он себя. – Неужели человек, всю жизнь старавшийся следовать затверженному с детства кодексу чести, который четко и ясно трактовал – ни при каких обстоятельствах не обращаться в карательно‑сыскные органы, изменил своим же принципам? Малодушие следует за малодушием, компромисс за компромиссом. Тут уж один шаг до доносительства. – Взгляд его невольно остановился на крючке от люстры вместе с куском штукатурки, валявшимся на полу. – Ведь был же выход!»
В момент столь тягостных раздумий в дверь Коломенцева осторожно постучали.
В первую минуту мукомол не обратил внимания на посторонний звук, но стук прозвучал вновь, уже более настойчиво.
«Это, наверное, с работы, – предположил Коломенцев. – Может, и не стоит открывать: придется объяснять свое отсутствие. Но как не откроешь? Соседи наверняка доложили, что я дома. Новый позор на мою голову».
Однако вместо предполагаемого кадровика на пороге стоял совершенно незнакомый рыжеватый молодец.
– Гражданин Коломенцев здесь проживает? – спросил он, оглядывая через плечо Игоря Степановича разгромленную комнату.
– Это я, – холодно сообщил мукомол.
– Ну наконец‑то! – удовлетворенно сказал молодец и, вежливо, но решительно оттеснив Коломенцева, прошел в комнату.
– Однако! – сказал он. – Вы что же, проводите реконструкцию жилища или, может быть, имеет место попытка ограбления?
– А вы, собственно, кто? – все так же холодно поинтересовался мукомол.
– Прошу прощения. Не представился. Моя фамилия Жданко. Я из органов. – Валера извлек из кармана красную книжицу и помахал ею перед носом мукомола. – Третий день вас разыскиваю. Так что здесь произошло?
– Извините, но это не ваше дело, – с некоторой растерянностью ответил Коломенцев, лихорадочно размышляя: «Что делать, что говорить? Почему вдруг сюда пожаловали органы? Кто навел? Старец? Кажется, его фамилия Чекмазов? А может, Олегов? Что нужно этому рыжему? – Он взглянул повнимательнее на визитера. – Молодой, нахальный, самоуверенный. Типичный опричник. На вид глуповат, и повадки хамские. Ладно, посмотрим».
Тут нужно сказать и несколько слов касательно Валерия Яковлевича. Проведя ночь у своей новой знакомой, он вдруг наутро вспомнил, зачем, собственно, приехал в Тихореченск. Начальство требовало результатов, а что он может доложить? Как провел ночь с гражданкой Донской, кстати, подозреваемой? Как общался с ее полусумасшедшим братцем? От него требовали добыть дневники Пеликана. А он… Разомлел, видите ли, на мягких подушках. Отношения с Донской – его личное дело, а служба…
И он решил во что бы то ни стало добиться хоть каких‑нибудь результатов. Кровь из носу, а дело должно быть сделано! Поэтому вновь отправился к неуловимому Коломенцеву и на этот раз застал его дома.
– Итак, что вам угодно?
Валера посмотрел на вопрошающего. Коломенцев ему не понравился. Видно, из бывших. «Что вам угодно!» Сейчас узнаешь – цветок душистых прерий! Валера вновь оглядел комнату. Кровать‑то, кровать!.. Прямо из дворца. Но что тут все‑таки произошло? Чем объясняется разгром? Ладно, разберемся.
– Вы, может быть, не вполне ясно уяснили, с кем имеете дело? – начал он довольно строго.
– Отчего же. Уяснил. Очень даже. Вы – кагэбэшник. Или из милиции? – Коломенцеву вдруг пришло в голову, что об убийстве Валька Десантова уже стало известно. И именно этим вызван приход рыжего молодца. «Тем лучше», – подумал он.
– Вы угадали, я работник Комитета государственной безопасности, – с некоторой важностью подтвердил Жданко, видимо, чуть‑чуть задетый, что его заподозрили в принадлежности к милиции. – Вернее, одного из подразделений Комитета.
«Ага, – подумал Коломенцев, – рыбачок успел настучать, а может, Олегов? Тем не менее весьма оперативно. Скорее всего именно Олегов, поскольку Чекмазову вовсе нежелательна огласка».
– Наше подразделение, – сообщил Валера, – занимается определенными явлениями, так сказать, аномального порядка, вы, надеюсь, понимаете.
Коломенцев молча кивнул.
– Так вот, – продолжал Жданко, – нам стало известно, что к вам попали дневники некоего Пеликана. Ведь так?
«Ага, – понял Коломенцев, – так он пришел за дневниками».
– Вначале мне бы хотелось узнать, по какому праву врываетесь в мое жилище! – Тут он слегка повысил тон. – Вот вы рекомендуетесь представителем органов, а позвольте взглянуть повнимательнее на ваши документы.
«Он не из пугливых, – решил Валера. – Не то что этот ублюдок Олегов. Видно, что тертый».
– Пожалуйста, – и Валера сунул Коломенцеву свое удостоверение.
Игорь Степанович нарочито долго изучал красную книжицу, тем временем обдумывая, что же будет говорить молодцу. Судя по всему, паренек, несмотря на свою наглость, совсем зеленый.
– Все правильно, – сказал он, – возвращая удостоверение, – вы тот, за кого себя выдаете.
– Еще бы! – отозвался Валера.
– Но скажите, зачем вам дневники?
– Извините, не могу разглашать государственную тайну.
– Даже так! Но хочу вас разочаровать, дневники похищены.
– Как это? – воскликнул Валера.
– Вы же видите. – Коломенцев показал рукой на царящий в комнате беспорядок. – Вчера в мое отсутствие кто‑то проник сюда и выкрал некоторые документы, в том числе и дневники Пеликана.
– Как же так?! – вскричал опешивший Валера. – Этого просто не может быть.
– Почему же? Если они нужны вам, то, очень может быть, нужны еще кому‑то.
– Но кому?!
– Я бы и сам хотел это узнать. Собственно, это по вашей части, узнавать, выяснять, расследовать.
– Допустим, – произнес Валера, – допустим.
– А чего тут допускать? Уперли, говоря вашим языком.
– Каким это моим?
– Украли. Чего к словам цепляться? Вас, собственно, кто навел на мою квартиру, кто сказал, что дневники у меня?
Жданко в замешательстве молчал.
– А навести мог только один человек – Олегов.
Валера потупился.
– Вот‑вот. По вашей реакции вижу, что угадал. Так не лучше ли искать инициатора кражи где‑то в окружении поименованного гражданина?
– Но с какой ему стати сначала отдавать вам бумаги, а потом их воровать?
– Уж не знаю. Вам видней.
– Оставьте ваш язвительный тон. Ведите себя, в конце концов, поприличней! Ведь я мог вызвать вас повесткой, а вместо этого пришел поговорить как с порядочным человеком.
– Ну и вызвали бы! К чему эти реверансы. Я вам говорю, бумаг Пеликана у меня нет.
– А вот потолочный крюк? Почему он вырван? – Валера поднял с пола железяку, на которой Коломенцев пытался расстаться с жизнью. – Как вы это объясните?
– Объяснять ваша прерогатива. Вот объясните вначале, зачем вам бумаги?
В этот кульминационный миг дверь жилища Коломенцева резко распахнулась, и на пороге возник историк Олегов. Присутствующие воззрились на него, что называется, в немом изумлении. Первым пришел в себя Коломенцев.
– А вот и главный свидетель явился, – иронически заявил он. – Теперь, как видно, предстоит очная ставка, и все должно проясниться.
Олегов, видимо, не ожидал увидеть в комнате своего соперника постороннего, тем более Жданко. При виде Валеры он несколько смутился.
– Да вы заходите, – поощрил его мукомол, – чего уж там…
Это «чего уж там» сыграло роль красной тряпки для быка. Историк рванулся вперед и с грохотом захлопнул за собой дверь.
– Итак, все в сборе, – подытожил Валера, – теперь можно и потолковать.
Нужно сказать, что историк в первую минуту после объяснения с женой хотел сломя голову бежать на квартиру к своему сопернику и бить ему морду, но, сойдя с пригородного поезда, он несколько изменил свои первоначальные планы и отправился домой. Там он помылся, переночевал, а уж утром отправился к мукомолу. Стоит также отметить, что Олегов все больше сомневался в целесообразности похода к Коломенцеву, справедливо полагая, что мордобитие и прочие подобные эксцессы – удел малокультурной части населения. Его также несколько смущало, что соперник лет на тридцать старше его самого. И хотя с детства Олегов не отличался особыми способностями в драке, драться со стариком казалось ему не совсем приличным. Однако когда он вспоминал Людмилу, ее слова, произнесенные на станции, ее потерянное лицо, ревность разгоралась в историке с новой силой.
Сейчас, застав у Коломенцева вовсе не нужного свидетеля, он вновь смешался, но уйти уже не смог.
– Вот, Егор Александрович, этот гражданин утверждает, – сказал Валера, указывая на Коломенцева, – что бумаги Пеликана у него похищены.
– Так это вы донесли на меня?! – в свою очередь воззрился на несчастного рогоносца Коломенцев. – Да вы подлец, батенька!
– Ах ты, мерзавец! – заорал Олегов. – Ловко! Я, значит, еще и виноват, Я, видите ли, доносчик, интриган? – И бросился на своего обидчика.
– Тихо‑тихо, товарищи! – встал между ними Валера. – Что это вы?! Ни к чему, выясните отношения, когда меня здесь не будет. Сначала дело. В первую очередь меня интересует ситуация с дневниками Пеликана. Где они? Если их украли, то кто?
– Он все врет! – кричал Олегов – Бумаги, несомненно, у него. Где им еще быть. Этот человек, – он упер перст в мукомола, – вовсе не такой уж простой, каким пытается себя изобразить. Он – лгун, мерзавец, и к тому же ненавидит советскую власть.
– Неужели? – удивился Валера. – А это обвинение уже серьезное.
– Да! – горячо продолжил Олегов. – Именно ненавидит. Он мне сам говорил. И вопросы провокационные подкидывал. Для чего, мол, вдоль железнодорожного пути ставятся оградительные щиты, не для того ли, чтобы скрыть убожество нашего советского бытия.
– Вот даже как?! – изумился Валера.
– Именно так! Он – враг! Замаскированный! Хитростью выманил у меня дневники, проник в мою семью… – тут Олегов осекся.
– Продолжайте, – подбодрил его Валера.
– Одним словом, он – мерзавец, – подытожил историк. – Мне с первого раза не понравился. Хотя изображал из себя интеллигента. Ловко втерся в доверие. – Егор вскочил и забегал по комнате. – А что все это значит? Почему здесь такой беспорядок?
– Утверждает, что его ограбили, – пояснил Валера. – Мол, дело рук воров.
– Ограбили? Да вот бумаги Пеликана! – закричал Олегов. – Лежат на письменном столе! – он подскочил к столу, схватил тетради Пеликана и победно потряс ими в воздухе.
– Неужели? – удивился Жданко.
– Конечно! Уж мне ли не знать!
– Как же так, гражданин Коломенцев? – обратился Валера к мукомолу. – Используете масонские штучки, пытаетесь обмануть правоохранительные органы. Теперь‑то и я вижу. Двурушничество налицо. Давайте сюда тетради, Егор Александрович. – Он поднялся. – Оставляю вас, – многозначительно произнес Валера. – Пока! А вы? – обратился он к Олегову. – Остаетесь?
– Нет. Я, пожалуй, с вами.
– Вот и правильно. – Валера презрительно посмотрел на Коломенцева. – С этим гражданином, пожалуй, лучше не оставаться наедине, еще, чего доброго, придушит.
Игорь Степанович поднялся.
– Зря вы это делаете, – совершенно спокойно произнес он, обращаясь к Валере.
– Что именно?
– Зря забираете дневники. Ничего хорошего они вам не принесут.
– Не волнуйтесь, пожалуйста, за нас, – иронически сказал Жданко, – подумайте лучше о себе.
И гости мукомола удалились.
Оставшись один, Коломенцев неожиданно полностью успокоился и даже развеселился.
– С глаз долой, из сердца вон, – произнес он вслух, имея в виду тетради Пеликана. Неожиданно все случившееся предстало перед ним совсем в другом свете. – Черт с ними! Пусть эти дураки потешатся. Историка, конечно, можно понять. Прямо он не сказал, но, судя по возбужденному виду и ожесточенному выражению лица, он наверняка знает, что произошло между мной и Людмилой. – Мукомол усмехнулся. – Его можно понять. Что касается этого рыжеволосого парня, то, несомненно, он суетится исключительно от нерастраченного служебного рвения. Ну и пусть себе суетится.
И, покумекав еще немного, Коломенцев, насвистывая, стал наводить порядок. Казалось, вместе с тетрадками исчезла и вся мутная пелена, которая окружала его последние несколько дней. Из памяти как будто выветрились воспоминания про общение с семейством Десантовых, попытка самоубийства, события на мосту, и только образ старика‑рыболова засел где‑то глубоко внутри сознания и время от времени беспокоил, словно гнилой зуб.
Между тем Жданко и Олегов бок о бок шли по улицам Тихореченска. Оба испытывали удовлетворение. Валера от того, что все‑таки нашел проклятые тетрадки, а значит, выполнил задание, с которым его прислали в этот занюханный городок, и теперь можно со спокойной совестью отправляться домой, в Москву, а Егор со свойственной ему педантичностью думал, что восстановил справедливость и помог отдать важные документы по назначению. Именно так он трактовал свое появление в доме Коломенцева. О поведении жены он старался не вспоминать, хотя в подсознании то и дело вспыхивало гаденькое удовлетворение – сумел отплатить старому козлу. Никаких угрызений совести историк не испытывал. На подлость, а, по его мнению, Коломенцев совершил подлость, нужно было отвечать подлостью.
– По‑немецки исписаны, – констатировал Валера, на ходу перелистывая тетрадки. – Ничего, разберемся. А вы их читали?
– Читал, – сообщил Олегов, – ерунда какая‑то. Мистика. Про неких детей, которых во время войны вывезли из Праги. А почему тетрадям придается такое большое значение?
– Не могу вам точно сказать, – уклончиво ответил Валера. – Я всего лишь выполняю задание. Приказали добыть – добыл. А дальше пусть начальство решает.
– Естественно. И все же? – не отставал Олегов. – Что уж за дети такие? Этот тип Коломенцев что‑то пытался мне рассказать. Я, честно говоря, ничего не понял. О каких‑то близнецах. Фамилия их вроде Десантовы.
– Десантовы? – с интересом переспросил Жданко.
– Кажется, так. Да, именно. Среди книг, которые находились в сундучке вместе с тетрадями, имелись корешки денежных переводов на имя Десантовых. Видимо, Пеликан переводил небольшие суммы этим людям.
– А о Донских он вам не говорил?
– Нет, подобная фамилия не упоминалась. А это кто?
– Не имеет значения. Вы уж извините, Егор Александрович, что я на вас вначале поднапер. Служба такая. А вы, нужно сказать, здорово мне помогли. Без вашего участия я вряд ли получил бы тетрадки у этой старорежимной крысы. Коломенцева не мешало бы проверить как следует. Что? Как? Откуда? Думаю, доберемся и до него. Попозже. А вы не встречались с Десантовыми?
– К сожалению, нет. Да мне и ни к чему.
– Вот это верно. Еще раз спасибо за помощь.
На этом они расстались.
«А вовремя принесло этого малахольного историка», – размышлял Валера, направляясь в сторону гостиницы. Интересно, с чего это он вдруг заявился к Коломенцеву? Впрочем, какая разница, дневники у него. Валера потряс тетрадями, словно боялся, что они вот‑вот исчезнут. Но тетради не исчезали. Валера ликовал. Все складывалось как нельзя удачно. Он вспомнил Елену. Красива, умна, богата. И он, Валера, без труда покорил роскошную женщину. А странный братец не в счет. Жалко покидать ее. А что делать? Настоящий чекист не должен давать волю чувствам. Однако почему не должен? Ведь имеет же он право на личную жизнь. К тому же не женат. А Елена? Она вполне подходит на роль жены. Очень даже подходит. Почему, собственно, и нет. Можно предложить ей поехать вместе с ним в Москву. Конечно, без брата‑паралитика. Брат пускай остается здесь, вместе с нянькой. А это идея! Валера даже остановился, окрыленный возникающими перспективами. Правда, где они будут жить? В папиной двухкомнатной квартирке? Маловероятно. Но, возможно, если он женится, ему дадут отдельное жилье. Скорее всего так и будет. К тому же он неплохо справился с заданием, значит, можно ожидать поощрения.
Внезапно захотелось есть. Валера вспомнил, что утром даже не позавтракал. Он зашел в первую попавшуюся столовку, уселся за столик, дождался официантку, сделал заказ. Лениво ковыряя ложкой в тарелке с невкусным борщом, он искоса поглядывал по сторонам. Кругом сидели самые обычные люди. Они ели, выпивали, перебрасывались шутками или, напротив, были углублены в себя. Валера в душе издевался над ними: провинциалы, в подавляющем большинстве недотепы, вроде этого Олегова, если бы они только знали, кто сидит рядом. Но тихореченцы не догадывались, что рыжий парень с простоватым лицом на самом деле – солдат невидимого фронта, получивший ответственнейшее задание и выполняющий его, нужно сказать, неплохо.
Что‑то еще недоделано? Что?! Ах да! Напомнил этот историк – Десантовы. Нужно бы к ним наведаться. Так сказать, для очистки совести. Взявшись за Донских, он совсем забыл о существовании Десантовых. А если возникнет вопрос о них? Вполне возможно. Ведь первоначально в деле фигурировали именно они. А он, Валера, так и не нашел времени, чтобы посетить семейство. Конечно, это в общем‑то и без особой надобности. Тетради у него. Но нужно довести дело до конца. Сейчас он пообедает, зайдет в гостиницу, позвонит в Москву, а там уж отправится в гости.
Жданко так и поступил. Он вернулся в номер и тотчас же связался с руководством. Судя по тону, сообщению, что тетради Пеликана найдены, обрадовались. Он не стал детализировать свои похождения, сказал только, что отыскал Коломенцева и изъял у него дневники. Он так и сказал – «изъял». Теперь, сообщил Валера, он собирается навестить Десантовых, а уж потом выезжает в Москву, если, конечно, не последует других указаний.
Планы были одобрены, хотя ему было приказано обязательно позвонить после визита и доложить о ситуации.
Отлично, заключил Валера, им явно довольны, теперь нужно закрепить успех. Он вертел в руках тетради Пеликана. Оставить их в номере? Нет. Лучше взять с собой. Мало ли что.
Он уложил тетради в картонную канцелярскую папочку, сунул ее под мышку и отправился на встречу. Адрес ему был известен. Как он помнил, Екатерина Десантова работала в больнице. Допустим, она на работе, но дома все равно должен кто‑то находиться. Что сказать? Да примерно то же самое, с чего начал у Донских. Полуправду: мол, разбирается в давнем деле. Полуправда, она надежнее.
Дверь долго не отворяли, наконец на пороге появилась молодая женщина с расстроенным лицом.
– Вам чего? – спросила она чуть раздраженно.
– Поговорить нужно, – с развившейся за последнее время наглостью сообщил Валера.
– Поговорить? – Она, казалось, не удивилась, посмотрела на него повнимательнее. – Вы кто такой?
– Я, собственно, сотрудник Комитета государственной безопасности, – нажимая на слово «государственной», заявил Жданко.
Женщина, похоже, чуть задумалась, потом распахнула дверь.
– Что ж, проходите.
Валера потоптался в прихожей.
– На кухню, – скомандовала женщина.
На кухне было чисто, из крана мерно капала вода, пахло почему‑то лекарствами.
«Отчего это в домах медиков постоянно воняет больницей? – рассеянно подумал Валера, усаживаясь на табурет за кухонный стол. – Впрочем, не всегда. Вот у Донских, например, больницей не пахнет. Видно, все зависит от условий проживания». Он взглянул на хозяйку. Довольно приятное круглое лицо, светлые волосы, серые глаза. Тип «русская красавица». Конечно, его Елена много интереснее, но и эта ничего.
– Тебя как зовут? – спросила хозяйка.
– Валера, – сообщил он, даже не обратив внимания на фамильярное обращение с представителем столь серьезнейшей государственной структуры. Внезапно голова у него сильно закружилась, да так, что он чуть не свалился с табурета.
– Плохо стало? – участливо спросила хозяйка. – Ничего, сейчас пройдет. Выпей‑ка, Валерик, водички, – она наполнила из‑под крана стакан и протянула парню.
Жданко взял стакан, показавшийся необычайно холодным и тяжелым, стуча зубами о край, выпил ледяной воды и, казалось, пришел в себя. В голове стало странно легко и пусто. Ему показалось, что она сейчас отделится от тела и взлетит вверх, словно воздушный шарик.
– Кушать хочешь, паренек?
– Нет, спасибо. Недавно пообедал, – Валера судорожно допил стакан. В голове его царил полнейший сумбур.
– Меня Катей звать, – сообщила женщина. – Давай, Валерик, потолкуем. Так зачем ты пришел к нам? Говори, не стесняйся.
– А потому, – сказал Валера, – что вы представляете определенный интерес для государства.
– Какой же?
– Я точно не знаю. Возможно, ответ здесь, – он потряс перед хозяйкой картонной папкой.
– А что в ней?
– Бумаги некоего Пеликана.
– Так‑так, – сказала хозяйка. – Давай дальше.
– Понимаете, речь как будто идет о необычных способностях. Так сказать, парапсихических, если вы понимаете этот термин.
Катя молча кивнула.
– Понимаете, значит. Это хорошо. Так вот. Меня прислали в ваш город, чтобы я разузнал подробности одного давнего дела. Во время войны в Тихореченск привезли неких детей. Зачем, я не знаю. Недавно в Праге найдены документы, – он замолчал.
– Какие документы?
– Подчеркивающие важность всей операции по перевозке детей в Россию.
– Чем важны эти документы?
– Там не говорится. Возможно, ответ здесь. – Он снова тряхнул папкой.
– Дальше!
– В документах упоминается ваша фамилия. Там сказано, что детей должны встретить и приютить некие Десантовы. То есть, очевидно, ваши приемные родители. Кроме того, в ходе расследования я получил информацию еще об одной паре детей, каким‑то образом связанной с вами. Их фамилия Донские.
– Не о Лене ли Донской идет речь?
– О ней и о ее брате.
– Продолжай.
– Мне удалось выяснить, что настоящие дети, привезенные из Праги, именно они, Донские, а вовсе не вы.
– Неужели?!
– Именно.
– Каким же образом?
– Лена сама мне рассказывала. А ей рассказал Пеликан. Тот, кто писал эти дневники.
– А мы тогда тут при чем?
– Именно, что ни при чем. Просто ваши родители должны были позаботиться о привезенных детях, уж не знаю почему. Они и пристроили их к бездетным Донским.
– Вот оно как?
– Да. Поэтому я и пришел сюда в надежде получить информацию. Думал, может, вам что‑нибудь известно.
– А фамилия Коломенцев тебе ничего не говорит?
– Как же, знаю. Нехороший человек.
– Почему нехороший?
– Путается под ногами, мешает следствию. Ведет себя нелояльно. Не могу понять, зачем это ему нужно.
– Может, за ним кто‑то стоит?
– Не знаю. Он, похоже, масон. Долгое время жил в эмиграции, приехал в СССР всего несколько лет назад. Темная личность. Первоначально дневники Пеликана оказались у него. Коломенцев развил бурную деятельность. Для чего – я не понимаю: то ли из праздного любопытства, то ли есть какой‑то интерес.
– Ладно с Коломенцевым. А Лена Донская? Она тут каким боком привязана?
– Я же говорил, она одна из близнецов. Очень хорошая девушка.
Хозяйка усмехнулась.
– Приятная? Чем же?
Тут из уст Валеры вырвалось удивительное, неожиданное признание:
– Я с ней спал.
Катя, казалось, пропустила это сообщение мимо ушей.
– А вот ее брат…
– Паралитик?
– Да, он. Как он тебе показался?
– Как будто бы ненормален. Рассуждал о разной чертовщине. Спрашивал, верю ли я в колдовство. Странный парень. Это, конечно, легко объяснимо. Инвалид. В школе не учился. Сидит день‑деньской в своем кресле. Тут любой свихнется.
– Может, ты и прав, – задумчиво произнесла хозяйка.
В этот миг Валере послышался легкий стон.
Хозяйка тут же поднялась и, не сказав ни слова, вышла.
Валера вдруг почувствовал, что состояние его внезапно изменилось. Сильно захотелось спать, по всему телу словно разлилась тяжелая истома. Валера несколько раз судорожно зевнул, потом потер ладонью глаза. Что он наговорил? Он попытался вспомнить свой рассказ – и ужаснулся. Да с чего это он разболтался? Рассказал такое, о чем говорить вовсе не следовало.
Вернулась Катя. Валера вновь испытал головокружение, но не столь сильное, как в первый раз.
Голова опять стала как бы стеклянной.
– Итак, на чем мы остановились? – спросила Катя.
– Что это было?
– Что именно?
– Кто стонал?
– Да так, не обращай внимания. Давай‑ка поговорим дальше. Скажи, пожалуйста, свое мнение, кто такие, на твой взгляд, привезенные из Праги дети.
– Ну я не знаю, – промямлил Валера, – темная история. Тут замешаны розенкрейцеры.
– Что за розенкрейцеры? – с любопытством спросила хозяйка.
– Какая‑то мистическая секта вроде масонов. И Коломенцев – масон, – вдруг вспомнил он. – Может, дети обладали какими‑то особыми способностями? Но если судить по Донским – ничего сверхъестественного за ними не водится. Во всяком случае, я не замечал. Возможно, если внимательно прочитать дневники Пеликана, то тогда что‑то станет ясным. Олегов говорил.
– А это еще кто такой?
– Один парень. Историк по образованию, который первым нашел бумаги. Он вроде их читал, вернее, пытался читать.
– Так что он говорил?
– Как будто эти дети присланы сюда для некоей цели.
– Для какой?
– Он и сам не понял.
– Ладно, оставим пока эту тему. Ты правда из КГБ?
– Из одного из подразделений Комитета.
– Чем оно занимается?
– Различными парапсихическими явлениями: гипноз, телепатия, телекинез.
– Объясни яснее. Я не понимаю этих терминов.
– Телепатия – способность читать чужие мысли и передавать свои на расстоянии. Телекинез – способность мысленно управлять физическими процессами. Например, передвигать предметы.
– Понятно. Неужели этим действительно занимается целое подразделение?
– Да, лаборатория. Причем наша лаборатория покрупнее некоторых институтов. Да и за рубежом. Там тоже существуют подобные структуры. В Америке, Германии.
Хозяйка покачала головой.
– Ты докладываешь о своих действиях в Тихореченске?
– Конечно.
– И что же тебе приказали в последний раз?
– Обязательно встретиться с вами, а потом возвращаться в Москву.
Она задумалась.
– В Москву, говоришь? Давай так. Никуда пока ты не поедешь. Отправляйся к своей Елене. Ведь она красивая девушка. Красивее меня? А? Красивее или нет?
Валера пожал плечами.
– У вас разный тип красоты.
– Но ты считаешь, она лучше?
– Я же с ней сплю.
– Немаловажный довод. И тебе нравится проводить с ней время. Вот и проводи дальше. Соглашайся на все ее предложения. Обещай, что бы она ни попросила. Словом, веди себя естественно. Ты же влюблен в нее. Или только себя любишь? Постарайся еще пообщаться с ее братом. Поговори с ним или просто посиди рядом. Это первое. Теперь второе. Коломенцев, ты правильно подметил, человек очень нехороший. Мало того что он сует нос куда не следует, я подозреваю, он действует не в одиночку, во всяком случае, мне так кажется. Его цели пока неясны. То ли он дурак, то ли большой пройдоха. Так вот. Сейчас ты отправишься к нему домой. Скажешь, что вел себя сегодня не совсем тактично, вернешь ему тетради.
– Да как же?!
– Вернешь! Не бойся, никуда они не денутся. Ты постараешься войти к нему в доверие. Льсти ему, всячески заискивай, не жалей слов. Главное – заставь разговориться. Пока его трогать не нужно. Только после встречи с ним отправишься к Донским. Понял?!
Валера молча кивнул.
Катя усмехнулась.
– А ты – симпатичный парень, даром что рыжий, – она положила ладонь правой руки ему на голову. – Теперь забудь обо всем, о чем мы здесь говорили. Ты ничего не помнишь. Ты мне ничего не рассказывал. Во всяком случае, такого, о чем нельзя рассказать. Завтра, нет, лучше послезавтра к вечеру ты вновь придешь ко мне. Дашь, так сказать, отчет о проделанной работе и расскажешь, что удалось выяснить. – Она положила вторую ладонь на его голову и слегка надавила на нее.
– Вот мы и поговорили, – закончила она.
– Да? – Валера тряхнул головой. – У меня такое ощущение, словно я задремал. Какая‑то тяжесть в затылке, – он снова потряс головой.
– А все потому, что вы, молодой человек, плохо питаетесь, – с легкой насмешкой сказала Катя. – Все по столовкам да по столовкам. Давайте‑ка я вас накормлю настоящим домашним обедом. Как у мамы.
– Неудобно, – попытался возразить Валера.
– Чего уж тут неудобного. Не стесняйся, паренек. Видать, судьба моя такая – ухаживать да обихаживать. Вон там у меня еще один лежит. Приболел малость, третий скоро со смены вернется, четвертый – в яслях. И понимаешь, я жить хочу нормально, без всяких там тайн и приключений. Просто и элементарно. Хочу любить мужа, сына, брата. Мне не нужны никакие паранормальные явления и лаборатории. Но постоянно кто‑то лезет в жизнь, – один, вот как ты, по обязанности, другой – любопытства ради. Возможно, что‑то во мне не так. Но ведь это не основание для того, чтобы ломать мою жизнь. Жизнь моей семьи. Но поскольку мои проблемы никого не интересуют, приходится обороняться. А что делать?
– Прошу меня извинить! – с чувством сказал Валера.
– Извинить? Да ты‑то тут при чем? Тебе приказали – ты выполняешь. Тут ничего поделать нельзя. Не ты – так другой. И, как мне кажется, этот другой скоро появится. Одним словом, давай‑ка кушать.
После ухода Валеры Катя продолжала задумчиво сидеть за кухонным столом. Как она и предполагала, в покое их вряд ли оставят. Сначала Коломенцев, теперь этот рыжий. Но ни старик, ни парень не действуют самостоятельно, за ними стоят серьезные люди, которые уж раз поставили задачу, вряд ли откажутся от ее решения. Она вспомнила, как брат явился домой, вернее, еле дополз, зажимая рукой рану в боку. Весь мокрый, окровавленный. Она как раз собиралась на работу. Валек толком ничего не смог объяснить. Сказал только, что старик оказался проворнее, чем он думал. Конечно, проворнее. Сумел отбиться от молодого парня, да еще вооруженного ножом.
А может, этот Коломенцев тоже обладает сверхспособностями? Нет, вряд ли. Что же предпринять? В покое их не оставят. Может, не стоит вмешиваться? Пусть все идет своим чередом. Главное – узнать, чего от них хотят. И, конечно же, с какой целью все затеяно. Рыжий сказал: возможно, ответ находится в бумагах Пеликана. Но у нее нет ни времени, ни желания изучать тетради. Пускай это делает кто‑нибудь другой. Может быть, Коломенцев разобрался в них, поэтому и пришел? Не похоже. Он требовал от нее ответа. А, Донские. Эту Леночку она, конечно, помнила. Как‑никак работают в одной больнице. Чувствовала и то, что Донская проявляет к ней интерес. Вроде присматривается, лучше сказать, прислушивается. Но сама Лена способностями не обладает. В этом Катя уверена. Тогда, может быть, Дар у ее брата‑паралитика. Ведь и Валек лишен Дара. Рыжий не знает ответа. Она уяснила – он находится под влиянием Елены. Так, может, ее брат транслирует свою власть через сестру? Но как рассматривать Донских? Как врагов или как союзников? Но если паралитик обладает теми же возможностями, что и она, то скорее всего интерес лаборатории, которую представляет рыжий, да и Коломенцева, и тех, кто стоит за мукомолом, в равной мере направлен на обе семьи. Сейчас самое главное – узнать, кто стоит за мукомолом и нельзя ли стравить две эти силы. Возможно, это один из выходов. Ну а если не получится, придется предпринимать нечто иное. Что именно – покажут время и сложившаяся ситуация. Мысли ее перекинулись на брата. Хорошо, что рана, которую нанес ему мукомол, не особенно опасна. К счастью, навыков у нее достаточно, чтобы справиться самой, не обращаясь в больницу. Обработала и зашила как полагается. Денек‑другой ему еще придется полежать, а потом вполне может встать. И больничный лист она ему сделает. Валек поклялся убить Коломенцева, как он выражается – «замочить». Вполне возможно, что рано или поздно так и придется поступить, но на этот раз вряд ли стоит прибегать к помощи брата. На его долю и так уже досталось. Однако Валек еще может пригодиться. Мужу она сказала, что братец сцепился со старыми дружками, которые не желают отпускать его из воровской среды. Володя собрался было бежать разбираться, но она его успокоила.
Ценой невероятных усилий удается сохранить стабильность в семье. Пока. Но она не остановится ни перед чем, лишь бы их оставили в покое.

ГЛАВА 16

Коломенцев закончил уборку своей комнаты и, перекусив, расслабленно лежал на кровати, стараясь ни о чем не думать. Все позади, кутерьма закончилась, наступило успокоение. Безусловно, он совершил огромную глупость, ввязавшись в это дело, но теперь это уже не имеет значения.
У входной двери раздалось несколько звонков. Коломенцев не посчитал, сколько. Вряд ли это к нему. Потом в дверь постучали. Мукомол вздохнул. Открывать не хотелось, но, пересилив себя, он поднялся и отворил. На пороге стоял все тот же ненавистный рыжий хлопец. Помнится, его фамилия Жданко. Он неуверенно улыбался.
«Ишь ты, ублюдок, – с омерзением подумал мукомол, – и улыбочку подходящую на рожу нацепил: мол, прошу простить, а сам, небось, сейчас вытащит ордер из кармана и прикажет собраться».
– Извините, – застенчиво произнес Валера. Сейчас он вовсе не походил на законченного хама, каким предстал перед Коломенцевым пару часов назад.
– Что вам еще нужно? – закричал Коломенцев.
За спиной у рыжего мелькнуло любопытное лицо соседки.
– Заходите же, – чуть сбавив тон, сказал мукомол.
Валера осторожно переступил порог.
– Можете садиться, – все так же недоброжелательно произнес мукомол, кивнув на кресло.
– Еще раз прошу меня извинить, но я пришел…
– Знаю, зачем вы пришли! Арестовать меня. Ведь так?!
– С чего вы взяли?! Напротив, я хотел извиниться за свое прежнее поведение, и не только извиниться, а вернуть вам бумаги.
Коломенцев, опешив, смотрел на Валеру, ничего не понимая. «Неужели он говорит это серьезно или пытается, изображая благородство, выведать еще что‑то?»
– Вот тетради Пеликана, – продолжал Валера, протягивая Коломенцеву картонную папку. – Мне, собственно, они не нужны.
– Почему не нужны? – быстро спросил Коломенцев.
– Не нужны – и все, – безучастно, словно автомат, сказал Валера. – Я, видите ли, переменил свою точку зрения в отношении вас.
– Точку зрения? – недоуменно переспросил мукомол. – Как вас понимать?
– Я, Игорь Степанович, посоветовался кое с кем, и мне прояснили всю гнусность моего поведения. Раскрыли глаза.
«Что он несет? – думал Коломенцев. – Если лицемерит, то уж больно примитивно, а если говорит правду… И с кем это он советовался?»
– Понимаете, – продолжал Жданко, – я, конечно, вел себя отвратительно, но я – человек подневольный. Что прикажут, то и делаю. Знаю, что мерзавец, знаю! – вдруг горячо и сбивчиво забормотал он. – Но как же быть? Служба, долг. О человеке приходится забыть. Но совесть!.. Она‑то не спит!
– Конечно‑конечно, – ошарашенно произнес Коломенцев.
– Вот вы, Игорь Степанович, меня презираете, но я вправду очень сильно раскаиваюсь. Пришел в гостиницу, и вдруг как током ударило, да что же делаю? Ведь не опричник какой, не Малюта Скуратов. И сейчас не сталинские времена.
«Может, он испугался, что я буду жаловаться?» – все еще не веря, подумал Коломенцев.
– Так вот, – продолжал Валера, – забирайте тетрадки, изучайте их, не знаю только, зачем это вам. А я свою миссию выполнил. Завтра же отбываю в Москву. Прощайте. – И Валера поднялся из кресла.
– Постойте, молодой человек, – остановил его мукомол, – объясните, пожалуйста, почему вы так поступили?
– Да я же объяснил! Не могу по‑другому. Осознал всю низость.
– Посидите еще минутку. Вот вы утверждаете, что осознали, но почему же сразу не повели себя тактично, почему хамили, почему не могли объяснить, зачем вам нужны бумаги?
– Не знаю. А вот сейчас как будто что ударило.
– Странно.
– И ничего не странно. Ладно, Игорь Степанович, еще раз извините.
– Я начал заниматься этим делом, – сказал Коломенцев, – совершенно бескорыстно, так сказать, для собственного удовольствия. И очень рад, что бумаги вновь у меня. Возможно, удастся докопаться до сути.
– До какой сути?
– Зачем все это затеяно. Почему детей привезли именно в Тихореченск. Почему разделили?
– Как – разделили?
– Да очень просто. Вы же знаете, что есть две семьи: Десантовы и Донские?
– Ну да.
– Я считал, существует только одна пара. Но мне объяснили…
– Кто?
– Один человек. А с чего это вдруг интересуетесь? Сказали же, что свою миссию выполнили.
– Интересуюсь, потому что интересно. Вы мне не верите? Все, что вы рассказываете, я и так знаю. Существуют две пары детей. Донских привезли из Праги во время войны, а Десантовы тут вовсе ни при чем. Донские – те да! Семейка! Леночка… – он закатил глаза, – не ожидал встретить в здешней глуши подобное чудо. Брат у нее – паралитик… А Катя Десантова? Обычная. Братец – уголовничек. О чем тут говорить? По правде, и в Донских я ничего экстраординарного не обнаружил. Прилепили какую‑то вздорную историю про розенкрейцеров. Глупости. Увезли их из Праги, чтобы спасти от фашистов. Они вроде евреи. Из очень богатой семьи. Теперь Елена хочет вернуться на родину, получить якобы наследство. Путаная история.
– Откуда вы все это знаете?
– Да она сама мне рассказала. А ей – тот самый Пеликан, которому тетрадки принадлежали.
– А вы что же, знакомы с Донскими?
– Ну конечно. Еще как знаком.
– И не заметили в них ничего аномального?
– Да что вы! Какие аномалии?!
– А у меня другая информация. Эти дети обладают парапсихическими способностями. Причем не все четверо, а только двое: сестра Десантова и брат Донской.
– Чепуха!
– Не думаю. Я имел возможность убедиться в способностях Кати.
– А вот я ничего подобного не заметил.
– Вы разве встречались?
– Да, совсем недавно.
– И после этого пришли ко мне?
– Точно.
Коломенцев во все глаза смотрел на рыжего.
Ситуация понемногу начинала проясняться.
– Вот вы говорите, что совсем недавно виделись с Екатериной Десантовой, – осторожно спросил он, – а позвольте полюбопытствовать, о чем же, интересно, вы беседовали?
– О чем? – Валера потер ладонью лоб. «Действительно, о чем?» – лицо его стало напряженным, словно он силился что‑то вспомнить, но никак не мог сосредоточиться.
– По‑моему, ни о чем особенном, так, пустяки разные. Она меня еще накормила… Кушай, говорит, парень, а то все по столовкам да по столовкам…
– А чем она вас кормила?
– Суп гороховый, картошка с мясом. Довольно вкусно. Потом, помню, кисель давала. Даже второй стакан налила… А какое это имеет отношение к нашему разговору?
– Вы хорошо помните, чем она вас кормила, но никак не скажете, о чем говорили. Или это тайна?
– Да какая тайна! Я же толкую: ни о чем особенном мы не беседовали. Так, о всякой ерунде.
– И после «всякой ерунды» вы идете ко мне и возвращаете тетради Пеликана, за которыми так долго охотились?
– А зачем они мне?
– Может быть, они нужны не столько вам, сколько вашему руководству. Вы подумали о последствиях своего поступка?
Валера пожал плечами.
– Я никак не пойму… О чем вы все время?.. Да скажите же прямо!
– Мне кажется, вы полностью находитесь под влиянием Десантовой. Она вами управляет на расстоянии, словно куклой.
– Какая ерунда! Я не кукла! – Валера снова поднялся из кресла. – Если вам не нужны тетради, я могу их забрать. И ни к чему устраивать какие‑то кошки‑мышки. Кукла! Я вовсе не кукла! Когда приходишь, предлагаешь сотрудничество, помощь, в конце концов…
«Еще один предлагает сотрудничество, – иронически подумал Коломенцев. – Черт с ним. Сам ли он пришел или по воле Десантовой – какая мне разница. Главное, тетради вернул. Нужно его успокоить и вежливо выпроводить. А потом вновь приняться за чтение дневника».
– Я очень ценю ваше нынешнее отношение к моей персоне, – заговорил мукомол как можно деликатнее, – но поймите и меня. Каких‑нибудь два часа назад вы вели себя совсем иначе. Просто по‑человечески можно и меня понять, не правда ли?
Валера кивнул.
– Вот‑вот. И слава богу, что мы наконец выяснили взаимоотношения. Я благодарен вам за возвращение тетрадей. А что касается Десантовой… – Коломенцев замялся, не зная, как закончить, но Жданко опередил его и поднялся.
– Я все понял, можете не продолжать, – сказал он миролюбиво. – Возможно, мы еще встретимся. Что касается сотрудничества, то я, конечно, не вербую вас в сексоты. Ну а если добровольно пожелаете помочь, не откажусь.
«Как же, – подумал про себя мукомол, – жди!» Он протянул Валере руку и наконец‑то выпроводил его восвояси. Скорее вернуться к тетрадям. Ему кажется, он нашел в записях то место, которое кое‑что разъясняет. До беседы со стариком возле озера он никак не мог понять, о чем идет речь. Если утверждение этого темного человека про то, что детей было не двое, а четверо, правда, то это отчасти вносит некоторую ясность в туманные пассажи Пеликана.
Коломенцев схватил тетради и стал нетерпеливо перелистывать пожелтевшие затертые страницы. Кажется, интересующая его запись в одной из русских тетрадей. Возможно, она является одной из последних. Да где же?! Ага, вот! Начинается несколько отвлеченно: «Сегодня я пришел с луга…» Его манера начинать серьезные темы с пустяков иногда сбивает с толку. Некоторые ассоциации неясны, словно Пеликан выплескивал на страницы поток собственного сознания. Однако это только на первый взгляд. Когда вчитаешься, неторопливо обдумывая, анализируя каждое слово (к счастью, он знает немецкий в совершенстве), постепенно начинаешь понимать ход мыслей повествователя.

Из дневника Пеликана 
«Сегодня я пришел с луга. День был теплый и ясный, а ведь июнь в этих местах часто холодный и дождливый, печальный, словно сентябрь. Почему иногда пора созревания, самая, казалось, светлая и наполненная великой силой, изначально несет печать тления, распада? И в людях можно заметить подобное. Вот идет девушка в сверкающей прелести семнадцати лет, а всмотришься – и видишь, какой она станет лет через тридцать. Возможно, вера в судьбу не так уж нелепа. И понимающий может прочитать весь жизненный путь стоящего перед ним человека. Ведь хиромантия, скажем, возникла не на пустом месте. А другие виды мантики? Как вообще гадания отвечают истинному положению вещей в подлунном мире? Если бугры и складки ладони несут зашифрованную информацию о будущих событиях, значит, эта информация рассчитана заранее. Но кем? Тем, кто наверху, или другим? И если она заложена, то с какой целью? Если человек узнает о своем будущем, то делает ли это его счастливым? Нет и еще раз нет! Напротив! Зная наперед свою судьбу, он становится еще более несчастным, чем если бы находился в неведении. 
Возьмем хоть меня. В принципе я знал, на что иду, знал, чем все должно кончиться, и что же? Сделало ли это меня счастливым или просто удовлетворило? Нет! Я стал еще несчастнее, чем останься я обычным филистером. 
Тогда, в Праге, мне казалось, что наше предприятие перевернет мир, облагодетельствует людей, не сразу, конечно, но в будущем. Ради этого стоило страдать, стоило уехать с горячо любимой родины сюда, в эти страшные степи, в бесконечные ледяные просторы. Конечно, я преувеличиваю. И здесь бывает лето, светит жаркое солнце и поют жаворонки, однако не увидеть уж мне родной Богемии. Не увидеть тенистых дубрав, увитых плющом древних стен, замков, не войти в медленно текущие воды Влтавы. Но не это больше всего угнетает меня. Куда невыносимее мысль, что все затеянное – напрасно. Дети выросли, но не произошло ничего такого, что подтвердило бы достоверность Плана. 
Допустим, не настал час. Но когда он настанет? Сколько еще ждать? И что случится, если он все‑таки придет? 
Конечно, я не посвящен во все обстоятельства Плана. И все же, используя логику и известные мне факты, могу попытаться сделать некоторые выводы. Эксперименты, подобные нашему, уже проводились. И именно в этой стране. 
Причем дважды. И оба раза они приводили к величайшей смуте. Цель была благая – облагодетельствовать народ. Но результат? Всегда один и тот же. Кровь, пламя пожаров, анархия. Не могу сказать наверное, стали ли мятежи следствием задуманной акции, или это – простое совпадение. Возможно, что и так. Но события, произошедшие сначала почти двести лет назад, потом в начале нынешнего века, – а именно тогда и сделаны первые две попытки – наводят на определенные мысли. И вот что самое главное – из двух выживает всегда один, уничтожая второго. Так, во всяком случае, трактовал факты Магистр. Идея самоуничтожения, по‑видимому, актуальна и в нашем случае. 
Я часто задумывался, почему единокровные существа стремятся уничтожить друг друга. Где еще искать аналогий, как не в природе. И я наблюдал, наблюдал… Почему в муравьином мире время от времени случаются войны? Это необъяснимо. Необходимость в борьбе за выживание? Маловероятно. Пищи им хватает. Тогда почему? Не заложен ли инстинкт к истреблению себе подобных изначально во всем живом, обитающем на планете? И не только в животном царстве, но и растительном тоже? Борьба за выживание, говорил этот англичанин, выдумавший, что человек произошел от обезьяны. Но при таком раскладе земля давно бы оказалась безжизненной. Выживают сильнейшие? Допустим. Но и здесь не все складно. Не один раз мне доводилось наблюдать, как маленькие черные муравьи обращают в бегство красных, которые крупнее в несколько раз. То же и в человеческом обществе. Англичане покорили громадную Индию, а горстка испанских конкистадоров – многолюдные империи инков и ацтеков. Разные уровни развития? Но ведь монголы находились на более низкой ступени цивилизации, чем окружавшие их народы, и численно не превосходили их, да что там монголы? А варвары, сокрушившие стены тысячелетнего Рима? А маньчжурские племена, покорившие Срединную империю? Почему время от времени на мир наползает тьма? А может быть, в этом и заключается истинная цель Плана? Может, благоденствие не может продолжаться долго? И цикличность развития включает в себя противоположные явления. За созиданием следует разрушение, а следом вновь созидание. 
Все эти домыслы – лишь смутные блуждания во мраке ночи. Они ничего не проясняют, но ничего и не отрицают. Может быть так, а может быть и эдак. Но в нашем случае развитие действия неминуемо. В этом я уверен. Двуединое существо, каким являются дети, рано или поздно распадется. Причем распадется в результате борьбы. Ни одно из «я» не даст покорить себя без яростной схватки. Когда это случится? Я думаю, скоро. А что произойдет потом, после победы одного из них? Страшно даже подумать. Время, конечно, покажет. 
И все же делается поневоле страшно. И не только за последствия, но и за мою долю вины в этих последствиях». 

Коломенцев оторвался от чтения. Похоже, прогнозы невидимого Пеликана начинают сбываться. Иначе как объяснить происходящее… Значит, дети, о которых идет речь в дневнике, неизбежно вступят в противодействие? Выходит, что так. Пока удары наносятся вслепую. Возможно, даже неосознанно, как в случае с ним, но очень скоро ситуация обострится и схватка пойдет не на жизнь, а на смерть. С одним из участников он знаком, это Катя Десантова, а другой? Старик говорил о Донских, про них же твердил и рыжий парень. Если верить их словам, в этом семействе сверхъестественными способностями обладает как раз брат. Но он – больной, парализованный! Может ли он стать соперником Кате? Время покажет. А он, Коломенцев? Какая ему отводится роль в этой истории? Старик предлагал сотрудничество. А может, стоит принять его предложение. Напрашивается вопрос: «Зачем?» Коломенцев пожевал губами. Но ведь интересно. Еще как интересно.
Внезапно он вспомнил о Пеликане. Не странно ли то обстоятельство, что он – Коломенцев – так же, как и чех, оказался впутанным в эту невероятную историю? Почему непременно он?
Возвращаясь в Россию, он попадает именно в Тихореченск. Потом, спустя совсем короткое время, оказывается в самой гуще событий, как раз отвечающих его интересам. Случайность? Допустим. Потом встреча со стариком‑рыболовом… А этот придурковатый историк… Теперь рыжий…
Создается впечатление, что за всем стоит опытный режиссер, или, скорее, кукловод, дергающий за ниточки в нужное время. Или это своего рода шахматная партия?
Коломенцев хлопнул ладонью себя по лбу. Если это так, значит, его появление в Тихореченске вовсе не случайно! Попробуем вспомнить, почему именно Тихореченск? Когда впервые родилась идея вернуться домой, в Россию?
Он напряг память.
Разговоры о возвращении на родину велись не единожды. Сначала в Харбине. Многие мечтали об этом, но не он. Перед глазами Игоря Степановича до сих пор стояли эпизоды Гражданской войны, в которых ему лично пришлось участвовать. Бегство из Нижнего… Странствия по Транссибирской магистрали, голод, тиф, смерть матери и сестры. А расстрелы, мародерство… Промерзшая насквозь теплушка, тени, сгрудившиеся возле едва теплившейся буржуйки, запорошенные снегом раздетые трупы возле путей. Женщины, воспитанные интеллигентные дамы, справлявшие нужду прямо у железнодорожной насыпи из страха отстать от поезда. Потерять семью, детей – такое случалось очень часто. Позже, в Харбине, когда жизнь наладилась и как бы вернулась в привычное довоенное русло, до них доходили известия о том, что творится в нынешней России, в Совдепии, как они презрительно величали бывшую родину. Они были противоречивы, но от этого не теряли своей остроты и злободневности. Сначала докатились слухи о нэпе. Рассказывали, что повсеместно возрождается частная собственность: открываются коммерческие магазины, лавки, мастерские, даже фабрики, находящиеся в частной собственности. Большинство этому не верило, считая зловредной пропагандой большевиков, но оказалось – все правда. Мало того – стали сдавать иностранцам в концессии рудники, крупные промышленные предприятия. «Одумались, краснопузые, – заговорили кругом. – Поняли, что без хозяина хорошую жизнь не построишь». Но рано радовались: нэп погудел, пошумел, да и сгинул, а вчерашние хозяйчики попрятались по щелям, а в большинстве сгинули на Соловках. Дальше наступила коллективизация. Это было неслыханно. В России, издавна державшейся крестьянским миром, решили завести какие‑то колхозы. Редкие беглецы, ускользнувшие на границе от красноармейской пули, рассказывали невероятные вещи. «Забирают, – говорили они, – все, вплоть до кур и гусей. Который хозяин покрепче – на высылку. Середняка без разговоров – в коммунию, не хочешь – собирай узлы, готовься к высылке, следом за кулаком. Вчерашний пьянчуга‑бездельник объявлялся гегемоном и становился председателем колхоза или верховодил в сельсовете».
А потом, в середине 30‑х, из СССР стали приходить и вовсе странные сообщения. Начались чистки. Вчерашних героев и сподвижников объявили врагами народа и поставили к стенке. И кого поставили! Тех самых ненавистных Блюхеров и Тухачевских, которые раздраконили Колчака да Семенова. «Вот так‑то, товарищи!» – потирали ручки некоторые, но большинство недоуменно пожимало плечами. Словом, ни о каком возвращении и думать не хотелось. Была, правда, одна небольшая компания, которая выступала за возвращение на родину. Эти люди называли себя младороссами. Смотрели на них косо, подозревая в связях с ГПУ, но прямых доказательств не было. Впрочем, не было и желающих последовать их призывам.
Грянула война. Настроения медленно, но верно начали меняться. Заговорили о патриотизме, о долге перед Россией, о сплочении перед лицом всеобщей опасности. Но, честно говоря, ситуация в самом Харбине была настолько сложной, что ни о каких попытках как‑то помочь родине и мечтать было нельзя. Большинство разговоров о возвращении домой Коломенцев пропускал мимо ушей. Ни о чем подобном, как уже говорилось выше, он и не помышлял. Однако времена менялись. Разгром стран Оси изменил политическую ситуацию во всем мире, новые ветры задули и над Китаем. И здесь пришли к власти коммунисты. Вполне резонно считая, что при новой власти хорошего житья не будет, русские харбинцы, в первую очередь те, кто побогаче, вновь сдвинулись с насиженных мест. Многие уезжали в Австралию, на Филиппины. Кому‑то удавалось получить «зеленую карту» – вид на жительство в США. Многие решили вернуться на родину, успокаивая себя тем, что времена изменились, и уповая на амнистию, которую объявил Сталин для участвовавших в белом движении, но не запятнавших себя кровью.
Но тогда Коломенцев не решился вернуться в Россию. Почему‑то его выбор пал на экзотическую Бразилию. После войны эта южноамериканская страна бурно развивалась. Рабочие руки, а главное – специалисты здесь требовались как нигде. Ходили рассказы о фантастических заработках, о возможности в считаные сроки сделать карьеру. Игоря Степановича это вполне устраивало. Пускай он был уже немолод, но его ничто не сдерживало. Сестра вместе с семьей переселилась в Штаты, а он – один как перст. Ликвидировал все дела, собрал чемоданы, сел на пароход…
Сан‑Паулу, куда он, собственно, и ехал, поразил Коломенцева своим обликом. Он никак не ожидал увидеть здесь громадные небоскребы, многочисленные мосты и акведуки, соединявшие различные части огромного города. Ультрасовременная архитектура. Нагло прущее богатство сочеталось с более‑менее прикрытой бедностью и откровенной нищетой. Буйство тропиков приглушало явное убожество, но первое время контрасты Сан‑Паулу поражали даже видавшего виды мукомола.
С работой проблем не было. Он устроился по специальности на громадный элеватор, и, хотя не знал португальского, английского вполне хватало, поскольку тут присутствовали представители самых разных народов: от японцев до хорватов и немцев.
Встречались и русские. Их было не так уж и мало в бразильском мегаполисе. Русских было две категории. К первой относились такие же, как и он, участники и жертвы Гражданской войны, покинувшие Россию лет тридцать назад. По большей части злоба у этих людей сменилась меланхоличной грустью, когда речь заходила о стране отцов. Победа над Германией наполняла их сердца гордостью за отчизну, во всяком случае, они открыто не выказывали неприязни к большевикам. Правда, встречались и исключения.
Вторая группа была очень неоднородна и представляла собой пестрый конгломерат людей самых разных возрастов, покинувших СССР всего несколько лет назад в ходе Второй мировой войны. Они непрестанно вспоминали родную землю, причем с самыми разными чувствами. Многие попали за рубеж не по своей воле: были захвачены в плен, увезены в Германию на работы, по разным причинам оказались в немецких кацетах. Эти люди не вернулись домой исключительно из страха перед возможными репрессиями. «Кто его знает, – говорили они, – будут там разбирать или не будут, как попал в плен. Будь я уверен, что все обойдется, завтра бы вернулся». Но такой уверенности никто дать не мог. Но, помимо попавших за кордон не по своей воле, встречались и другие – бывшие полицаи, разного рода мелкие чиновники, переводчики, служащие комендатур, просто рабочие, мобилизованные в строительные и вспомогательные части. Эти и вовсе ни о каком возврате не помышляли, справедливо полагая, что в лучшем случае их ждет Колыма.
У Коломенцева даже образовалось нечто вроде дружбы с одним из таких людей. Он работал машинистом на крошечном маневровом тепловозике, подтягивающем к элеватору вагоны с зерном. Звали его Терентием Косенко. Терентию было лет тридцать. Уроженец Мелитополя – он перед войной учился в Киевском университете, с началом боевых действий сбежал к деду на Полтавщину, чтобы не быть призванным в Красную армию, потом устроился в издаваемую немцами газетку корректором, так, во всяком случае, он рассказывал. После перелома в войне двинулся вместе с отступающими немцами на Запад. В Чехословакии чуть не попал в руки СМЕРШа, но ускользнул. Перебрался в Баварию, здесь очутился в лагере для перемещенных лиц и наконец решил покинуть Европу, завербовавшись в Бразилию. Когда с ним познакомился Коломенцев, Терентий уже прожил в Бразилии пять лет. Человек этот вызывал у Игоря Степановича противоречивые чувства: и притягивал, и отталкивал одновременно. Притягивал тем, что русский, более‑менее образованный, с легким уживчивым характером, отталкивал же безапелляционностью суждений, бездумностью, не красило его и сотрудничество с оккупантами. Впрочем, Терентий отрицал факт добровольности, заявляя, что его насильно мобилизовали на работу в газету, как человека грамотного, учившегося в университете.
– Помню, – лениво рассказывал Терентий, когда во время обеденного перерыва они перекусывали захваченной из дома снедью, – еще до войны читал книжку про жулика, забыл, как его звали. Так этот жулик очень хотел поехать в Рио‑де‑Жанейро. Мечта у него, видите ли, такая была. Я, помню, тоже мечтал уехать в какое‑нибудь подобное место. Мечты, мечты… И вот очутился здесь. В Рио можно съездить в любое время, да и бывал я там. Конечно, красиво, но и в Сан‑Паулу, на мой вкус, не хуже. А сейчас, откровенно скажу, не нужны бы мне все эти пальмы и попугаи, домой охота. На ридну сторонку. Разве ж наши вишни да можно сравнить с их бананами, да хочь ананасами. Нискильки. Як гарно, выйдешь вичором на ливаду, приляжешь у кусточка… соловьи свищут, на небе звездочки.
– Чего ж ты уехал? – перебил его Коломенцев.
– Уж лучше здесь под пальмой, чем там под крестом березовым. И тепло опять же. Шубы не нужно. Женюсь вон на Терке. Знаете ее? Полька, в лаборатории работает. Пусть она католичка, но своя, славянская душа.
Разговоры о родине Терентий заводил постоянно, и не в этом ли была самая притягательная сторона общения с ним?
Как‑то раз зашла речь о масонах. Коломенцев поведал, что много лет был масоном. Сначала в России, а потом в Харбине.
– А я про этих‑то масонов вовсе ничего не знаю, – сообщил Терентий. – Помню только, у Толстого в «Войне и мире» Пьера Безухова принимают в ложу. Там еще какие‑то обряды идиотские. Неужели до сих пор подобное сохранилось?
– Сохранилось, – усмехнулся Коломенцев. – Все почти в точности, как там описано. И стук в двери храма, и обнаженная шпага… Окровавленная рубашка… Словом, театральное действо.
– Тогда мне и вовсе непонятно, – прищурился Терентий. – Как же так? Если масонов считают столь серьезной, влиятельной организацией, опутавшей весь мир, если в ней состоят сильные мира сего, неужели эта бутафория не кажется им смешной?
– В таком случае церковные обряды тоже нелепы, – возразил Коломенцев. – Причастие, скажем. Причащаемся кровью и плотью Христовой. Каннибализм!
Терентий засмеялся.
– Ничего не скажешь – логично. И все же. В чем сила масонов?
– Связи, полезные знакомства, к тому же демократизм. Масоны не делают различия между людьми, занимающими высокое социальное и общественное положение, и рядовыми гражданами, во всяком случае, явно не делают. Терпимость – основной принцип братьев. В одной ложе могут состоять люди различных вероисповеданий. И неважно, кто ты и сколько у тебя денег.
– Значит, разговоры о всемирном масонском заговоре имеют под собой почву?
Коломенцев хмыкнул: вполне возможно, только неясно, какие цели преследует этот заговор.
– Очевидно, господство над массами.
– В чем же оно должно выражаться?
– Не знаю, – хохотнул Терентий, – вам видней. Кстати, в Сан‑Паулу тоже есть масоны.
– Не сомневаюсь.
– Русские.
– Неужели?!
– Как‑то в газетке мне попалось объявление о сборе членов ложи «Южный крест».
– Интересно, нужно бы сходить.
– Так чего же время терять. В воскресенье и отправимся. Может быть, и меня примут…
Коломенцев задумался, напряг память, пытаясь восстановить дальнейшие события. Он вновь вступил в ложу, где его встретили очень дружелюбно. Видимо, навели справки. В ложе, кроме него, имелось еще двое русских, но в основном она состояла из коренных бразильцев и англичан. К тому времени мукомол более‑менее сносно разговаривал по‑португальски, так что не особенно тушевался. Все было как обычно. Собирались, вели мудреные разговоры, потом следовали совместные товарищеские обеды, вернее, оживленные пирушки, с обильными возлияниями, вовсе не похожие на ритуальные обряды. Кажется, именно тогда?.. Да, на одном из обедов зашел разговор о Сен‑Жермене, Коломенцев похвалился, что занимался исследованиями о таинственном графе. От него потребовали познакомить братьев с изысканиями. Мукомол подготовил небольшой доклад, на котором впервые всплыл Тихореченск. До этого Тихореченск был для Игоря Степановича отвлеченным географическим понятием, и после доклада он по‑настоящему задумался, почему Сен‑Жермен стремился именно в этот городишко. Что его там привлекало?
В следующее собрание речь вновь зашла об изысканиях мукомола. Возможно, причиной послужило несколько однообразное существование ложи «Южный крест».
Члены ложи требовали новых и новых подробностей. И, странное дело, Коломенцев неожиданно загорелся, словно юноша. Розыски в местных библиотеках практически ничего не дали. Да и что они могли дать? Вдруг ему втемяшилась в голову идея вернуться в Россию. Как? Почему? Неужели совершенно глупый повод: какие‑то там исторические изыскания? А может, подспудно эта мысль давно сидела в сознании? Так в тот момент думал мукомол. Все произошло, что называется, спонтанно. Но вот теперь…
Теперь он начинал сомневаться. Не подтолкнули ли? Он вспомнил реакцию братьев по ложе, когда сообщил о своем желании вернуться на родину. Все в один голос поддерживали его, хвалили за смелость. Тогда это казалось вполне естественным. Люди искренне радовались… Почему?
Сейчас все вокруг, начиная от соседей по квартире и кончая малолетним пацаном на улице, казалось, находятся в заговоре. А может, так оно и есть?
Коломенцев вспомнил, как еще сегодня на него смотрел соседский парнишка: с презрением, гадливо, словно на крысу, у которой перебиты задние лапы. На старую, седую, умудренную крысу, которая, несмотря на знание жизни, залезла‑таки в капкан, польстившись на кусочек прогорклого сала. Вот и он, Коломенцев, заведенный идиотским любопытством в хитроумно расставленные сети, мечется, не зная, где выход. А выхода‑то и нет! Все в заговоре. Все!!!
Не он один в сетях запутался. И рыжий тоже, и… Кто еще? Олегов? Возможно. Старик‑рыболов? Может быть. Катя Десантова? Неведомые ему Донские? Об их роли трудно судить, но, как ему кажется, и они барахтаются в паутине неведения, суча лапками от страха. Они – всего лишь подопытные зверушки, на судорожные кульбиты которых взирает… Кто? Вот она – главная загадка. Кто дергает за ниточки?! Пеликан, который скрупулезно вел дневник, такая же подопытная крыса, как и остальные. Все просчитано и спланировано давным‑давно. Может быть, задолго до рождения действующих лиц и исполнителей.
От этой мысли его бросило в холод. Нет выхода? Что же делать? Может, бежать? Но и этот вариант скорее всего имелся в виду. Тогда ждать? Предоставить событиям развиваться своим чередом? Но ведь, похоже, дело идет к гибели. Однако те, кто написал сценарий, вряд ли желали такой развязки. Значит, основные события еще впереди. И все‑таки он чувствует – ответ в дневниках. Да ничего и не остается, как ждать и пытаться выудить истину из засаленных тетрадок. Но истину ли? Может быть, и дневники – одна из составных частей ловушки?
Только теперь мукомол заметил, что излагает свои мысли вслух, словно безумец. А действительно? Не сошел ли он, в самом деле, с ума? Не привиделся ли весь этот вздор в шизофреническом бреду?
Постой, постой… Все последние дни он вел себя именно так. И теперь пытается, совсем как шизоид, склеить несовместимое. Теплее, теплее… Он просто тронулся умом. Еще теплее… Все это – плод горячечного воображения. Уже горячо!
Коломенцев схватился за голову руками. Дичь, все дичь!! Он вовсе не болен. Но тогда как объяснить? Как понять? Но стоит ли понимать?

ГЛАВА 17

– Смотри‑ка, кто пришел! – не скрывая радости, закричал Станислав.
– Всего лишь я, – отозвался Валера. – А где Лена?
– Сестрица? Нет ее. На службе, должно быть. Хлеб насущный добывает. – Станислав хохотнул. – Кормиться‑то нужно.
– На работе… – поскучнел Жданко. – Тогда я, наверное, пойду.
– Да чего уж. Проходи, служивый. Мне так скучно. Посиди, поговорим, тебе тоже, наверное, угрюмо.
– А когда она придет?
– Да явится, я думаю, вечером. Так что подожди. Перекусим, поболтаем…
– Ну ладно, – согласился Валера, в душе надеявшийся, что его пригласят остаться.
– Нянька! – позвал Станислав.
На пороге тотчас же выросла пожилая женщина, которую Валера уже однажды видел.
– Приготовь нам перекусить. Особо не хлопочи. Прямо на кухне. Да по‑простому, по‑простому… Пойдем пока в комнаты, – сказал паралитик, берясь за обода своей коляски.
«Почему это все норовят накормить меня?» – меланхолично подумал следопыт, усаживаясь на знакомый диван, на котором завязалось столь успешное знакомство.
– А потому, – неожиданно отозвался Станислав, – что с человеком лучше беседовать на полный желудок, поскольку сытость настраивает на доверительность и располагает к откровенности.
– Неужели?
– Проверено многими поколениями, – отозвался Станислав. – Две вещи располагают к непринужденной беседе: вкусная еда и созерцание красивых вещей. Так, во всяком случае, трактует Аристотель. Читал Аристотеля, служивый?
Валера неопределенно качнул головой, как бы подтверждая, но не утверждая, что знаком с трудами греческого философа.
– Обед, вернее, ужин нам сейчас подадут, – сказал паралитик, – а прекрасное, вот оно, перед тобой. – Он кивнул на картины, развешанные по стенам. – Смотри. Чем не Третьяковка?
– Откуда же все эти полотна? – полюбопытствовал Жданко.
– Оттуда! Сестрице дарили. Многие люди, видишь ли, обожают мою сестрицу, да так, что отдают ей, голубке, последнее. И ведь ты ее обожаешь?
– Конечно, – просто сказал Валера.
– Но можешь ли ты пожертвовать ради нее всем?
– Естественно, – не задумываясь, подтвердил рыжий следопыт. – У меня, правда, нет ничего, вроде этого, – он кивнул на картины, – но все, что есть, я готов бросить к ее ногам.
– Звучит неплохо. Что же у тебя есть?
– Я молод. В принципе в состоянии сделать карьеру, я живу в столице, а это немало!
– Да уж…
– Словом, я готов на жертвы.
– Многообещающе. Жертвы?.. Жертвы бывают разные.
– Любые.
– Браво! Узнаю гусара! – в словах Станислава прозвучала откровенная издевка, но Валера ее не заметил. Его мыслительные способности, так сказать, несколько притупились.
– Ужин готов, – возвестила старуха.
– Пойдем, служивый, – пригласил Станислав.
Кухня показалась Валере огромной. Да она и была таковой, несмотря на невероятных размеров буфет, украшенный купидонами и затейливой резьбой. Кроме буфета здесь имелся массивный дубовый стол, такие же стулья. На стенах тоже висела пара картин – натюрмортов, демонстрирующих мясное, овощное, фруктовое и рыбное великолепие. Между полотнами во множестве висели начищенные до блеска медные сковороды.
«Зачем им столько сковородок?» – недоуменно подумал Жданко.
Дубовый стол уставлен множеством закусок и разносолов: маринованными грибками, солеными огурцами и помидорами, тарелочками с какими‑то не то салатами, не то маринадами. Посреди стола возвышалась продолговатая ваза молочного стекла с роскошными чайными розами.
– Садись, служивый, – распорядился Станислав.
Старуха безмолвно поставила перед Валерой тарелку с дымящейся прозрачной жидкостью.
– Консоме, – объявил Станислав. – Ты как?
Валера, не зная, что и сказать, молча кивнул, взял в руки начищенную до блеска серебряную ложку и, зачерпнув жидкость, поднес ее ко рту. Консоме оказалось обычным бульоном, только очень наваристым и крепким, сдобренным кореньями и пряностями и потому необыкновенно вкусным.
Станислав лениво ковырял вилкой маринованные грибы.
За бульоном последовало второе – совершенно невероятное жареное мясо, тающее во рту, словно воздушное пирожное.
– Однако! – воскликнул Валера, пораженный уровнем приготовления. – Неплохо у вас готовят! А ты‑то сам почему ничего не ешь?
– Я? – переспросил Станислав. – Я, знаешь ли, служивый, ем вообще очень мало. Сидячий образ жизни, сам понимаешь. Некуда тратить калории. Вот сестрица, та любит покушать. Особенно мясцо. Такая уж она лакомка, сестрица‑то. А ты любишь поесть?
– Да как сказать. Наверное. Правда, к деликатесам я не приучен.
– Ну да. Ну да.
– Я вот вчера тоже побывал в одном семействе. Как бы в гостях. Там меня тоже угощали. Но… – Валера замялся.
– Невкусно, что ли, было?
– Нет, отчего же. Вкусно. Но пища совсем другая, не как у вас. Простая. Борщ, картошка с мясом…
– Понятно. Так что тебе, служивый, больше нравится: консоме или борщ?
– Даже не знаю. И то, и другое вкусно.
– Вот, голубок, типичная ошибка. Характерная для молодости. Все, видишь ты, ему нравится. Конкретнее нужно быть, определеннее. Четко разделять симпатии и антипатии. Эта, которая тебя угощала, она что же, лучше сестрицы?
– При чем тут Елена? Екатерина Десантова замужем, у меня и в мыслях ничего подобного не имелось.
– Не имелось? – хмыкнул паралитик. – А может, все‑таки имелось?
– Уверяю, я был там по делам.
– Ты кушай. – Станислав кивнул на стол.
– Екатерина – хорошая женщина, – продолжал Валера, не обращая внимания на призывы хозяина, – душевная такая, настоящая русская.
– Ну да. «Татьяна – русская душой…» А мы французы, что ли? – Станислав, казалось, обиделся.
– Нет‑нет. Я вовсе не вас имел в виду.
– Да, ладно тебе… Имел, не имел… Ты вот что лучше скажи: ты сам тетради читал?
– Нет, не читал, – сказал Валера, вовсе не удивляясь неожиданному переходу. Он даже не вспомнил, беседовали ли они раньше о дневниках Пеликана. Тут бы рыжему следопыту насторожиться, ан нет. Не сообразил он, куда дело‑то идет. Да и как сообразишь, коли воля полностью подчинена чужому сверхчеловеческому сознанию.
– Я вот одного не понимаю, – продолжил паралитик, – как же так? Тебе поручили тетрадки‑то найти, забрать и беречь как зеницу ока, а ты?.. Отдал дневники какому‑то проходимцу. Что ты теперь начальству скажешь?
– А я уже доложил, – спокойно ответил Валера, – рассказал все как есть. И про Коломенцева…
– А начальство?
– Я, честно говоря, не совсем понял реакцию. Вначале чувствовалось недовольство, а потом вроде согласились, что я поступил правильно.
– Правильно?!
– Ну да.
– Сказали: «Действуй, как сочтешь нужным, а там посмотрим». Вот я и действую. К вам пришел…
– А зачем?
– В первую очередь для того, чтобы увидеться с Еленой. Да и Екатерина Десантова советовала. Сходи, говорит, к Донским.
– Екатерина, значит, посоветовала. А тетрадки ты тоже по ее совету отдал?
Валера пожал плечами.
– Может быть, что‑то такое она говорила. Хотя не помню достоверно.
– Ладно. Ты покушал? Вот и хорошо. Пойдем‑ка в комнаты, продолжим нашу беседу.
Валера снова уселся в глубокое кожаное кресло, а хозяин устроился напротив.
– Давай так, – сказал он. – Я буду спрашивать, ты отвечать. Как вроде в игру играем. Загадки и разгадки. Тебе сестрица нравится?
– Конечно.
– Отлично. Сейчас у вас, так сказать, любовь, а дальше? Каковы твои планы?
– Я бы хотел жениться на ней, если, конечно, Елена согласится.
– Отлично. Допустим, вы поженились. Что потом?
– Переедем в Москву. Будем жить у меня.
– Здраво. У тебя большая квартира?
– Двухкомнатная.
– А кроме тебя кто в ней проживает?
– Отец с матерью… и бабушка.
– Значит, ты привезешь Елену к себе домой, где уже и так имеются четыре человека. Вам, конечно, выделят комнату, бабушку выселят на кухню или в коридор… бедная старушка! Но не в ней дело. Елена, как ты видишь, привыкла жить на широкую ногу. Стирка, приготовление обедов, прочие бытовые мелочи вовсе не для нее. К тому же без меня она никуда не поедет, а я не поеду без няньки. Вот еще двое. Как тут быть?
– Я не знаю. Возможно, мне на службе дадут какое‑нибудь жилье. На худой конец, снимем квартиру.
– На худой конец?.. Ага. Хорошо. Допустим. Я вот что тебе скажу, служивый. В средствах мы особенно не стеснены. Квартиру можем и сами купить, вопрос не в этом. Дальше‑то что?
– Когда у нас будет отдельное жилье, мы заживем, как говорится, душа в душу.
– Ясно. Но вот в чем закавыка. А если душа в душу не получится? Она, знаешь, девка с норовом. К тому же у нее несколько, я знаю, другие планы в отношении собственного бытия. Она, знаешь ли, желает жить за границей.
– Как это?
– Да очень просто. Не желает она строить коммунизм вместе со всем советским народом. Ей, видите ли, Ниццу подавай, Монте‑Карло, Париж… Мечты у нее, понимаешь, такие.
– Но я… Мне непонятно… я как‑то…
– Вот именно. Что же делать?
– Я даже не знаю. За границу… Но ведь это почти невозможно!
– Почти – не значит совсем. А сам‑то ты как? Поехал бы в Париж?
Валера засмеялся:
– Это звучит примерно так же, как «полетел бы ты на Луну?» Нереально, полностью нереально.
– Реально или нереально, не тебе решать. Ты отвечай!
– Ну поехал бы, поехал, – смеясь, сказал рыжий следопыт. – Что меняет мое согласие?
– Больше, чем ты думаешь. Детали, конечно, – наша проблема, хотя твоя помощь безусловно понадобится. От тебя сейчас требуется одно – вернуть тетради. Уж как, не знаю. Но вернуть их нужно как можно скорее и сообщить об этом твоему руководству. Это очень важно.
– Но ведь я уже отдал их! То забрал, то отдал, а теперь опять… Нехорошо как‑то. Нелогично.
– Нелогично?! Да неужели?! Послушай. Даже если у вас с Еленой ничего серьезного не получится, твоя карьера из‑за этих тетрадок летит к черту. Задание ты не выполнил, доверился какому‑то авантюристу, да при этом раскрыл себя и учреждение, к которому принадлежишь. Не так ли, служивый? Как на тебя после этого будут смотреть? Я думаю, неодобрительно.
– Почему? Ведь мне прямо сказали: действуй, как сочтешь нужным.
– И ты поверил? Как сочтешь нужным! Болван!
– Что же делать?
– Сейчас же отправляйся к этой самой Кате. Скажи: мол, свалял дурака, послушавшись ее. Словом, веди себя по‑мужски. Выдержи характер. Потом ступай к Коломенцеву. Забери тетрадки. Будет сопротивляться, прояви твердость, если нужно, прибегни к физическому воздействию. Поверь, ситуация очень серьезная. От твоих действий зависит очень многое.
– А Елена? Я хотел бы увидеться с ней.
– Увидишься еще, если будешь поступать правильно. А начнешь пороть отсебятину, считай, ее для тебя не существует. Так‑то вот.
Когда Валерий Яковлевич Жданко покинул квартиру своих новых знакомых, паралитик некоторое время сидел, глубоко задумавшись, потом он позвал:
– Нянька, иди сюда!
Явилась старуха.
– Сейчас ты пойдешь следом за рыжим. Он отправился к Десантовым и, думаю, никуда не свернет. Ты же знаешь, где живут наши родственнички?
Старуха кивнула.
– Так вот. Сядь там где‑нибудь на лавочке, дождись, когда он выйдет, и следуй за ним. Мне нужно, чтобы ты не спускала с него глаз. Думаю, он не дойдет до своего знакомого, которому отдал дневники. Но дойдет или не дойдет, не столь важно. Главное, следи за каждым его движением, не упускай ничего из виду. Он должен быть постоянно у тебя на глазах. Видимо, начинается самое основное, – так сказать, проба сил. Кто из нас окажется сильней. Ты уяснила?
Старуха вновь кивнула.
– Действуй.

– Ну что же, – сказала Катя, холодно взглянув на Валеру, после того как выслушала его сбивчивый монолог. – Дело, конечно, твое. Я понимаю – любовь… Хочется предстать перед избранницей сердца героем и джентльменом, но ты подумай: какая заграница, какой Париж?! В своем ли ты уме? Они используют тебя в своих целях, а потом попросту выбросят как ненужную, выполнившую свое назначение вещь. Попомнишь тогда мои слова. Не будь дураком, плюнь на Донских и отправляйся к себе в Москву. А не то заведет эта семейка со своей заграницей тебя неведомо куда.
– Что же в самом‑то деле предпринять? – тоскливо произнес рыжий.
– Уж думай. Вот ты все: Лена да Лена. Да тебе ли такая нужна? С ее запросами. Париж ей понадобился! Хорошенькое дело! Неужели в Москве девок мало? И не связывайся. А что касается тетрадей, так я сама схожу к Коломенцеву и заберу их. А потом тебе перешлю. Обещаю.
– Правда?!
– Конечно, правда. Пускай этот мукомол разберет, что там к чему. А как разберет, так и тетради ему станут не нужны. Ведь так?
– Вроде, – неуверенно сказал Валера.
– Вот видишь! Так что езжай домой, не сомневайся.
Жданко вышел из подъезда и в растерянности остановился возле подъезда. С одной стороны, она как будто права, а Елена… Как быть с ней? Вряд ли он еще когда‑нибудь встретит подобную девушку. Но заграница? Это действительно – ни в какие ворота! Он сплюнул.
– Куда же теперь? Наверное, в гостиницу, собирать вещи – и на вокзал.
Валера неуверенно двинулся в направлении своего нынешнего обиталища. Он взглянул на часы. Начало третьего. Московский поезд отправляется в семь. Времени вполне достаточно. Стоит ли спешить? Может, прогуляться, хотя, конечно, жарковато. На небе ни облачка. Солнце палит с неистовой силой, а что, если искупнуться? Неплохая идея. Сколько он тут болтался. А ни разу не побывал на реке, а ведь частенько проходил мимо на вид приличного пляжа. Там довольно миленько: желтый песок, грибки…
Следопыт потоптался на месте, словно не зная, какое решение принять, потом круто развернулся и пошел в сторону реки. Улицы города в этот час были почти пусты, редкие прохожие держались теневой стороны. Валера тоже перешел в тень и уже более уверенно зашагал по недавно политому тротуару. Во рту внезапно пересохло. Остановился перед будкой, где торговали газированной водой. Три высокие стеклянные тубы наполнены разноцветными сиропами. Красный, желтый, зеленый… Как светофор, – мелькнуло сравнение.
– С малиновым или с лимонным? – равнодушно спросила грудастая продавщица.
– А зеленый?
– Мятный. Так с каким?
– На ваше усмотрение, – произнес Валера. Нальет зеленый, все будет тип‑топ. Желтый – так‑сяк, а красный…
Продавщица открыла красную тубу. Густая тягучая жидкость медленной струйкой стекала на дно стакана.
«Как кровь», – подумал Валера.
Шипучая струя ударила в стакан, взбив обильную пену. Вода показалась очень вкусной и тотчас напомнила детство. По выходным он с матерью часто ходил в ЦПКО. И там тоже пил газированную воду с разноцветными сиропами. Ее он любил даже больше, чем мороженое. Детство прошло, а ощущения, связанные с ним, свежи, словно все было только вчера.
– А теперь с лимонным.
Газировщица наполнила следующий стакан. Лимонная оказалась еще лучше. Валера опорожнил стакан и громко икнул.
– Мятную, – произнес он, отдуваясь.
– А не лопнешь, парень? – насмешливо спросила грудастая.
Валера только махнул рукой. Третий стакан он допил всего лишь до половины.
– Слабовато, – снисходительно сказала газировщица. – Тут на днях один дядька на спор десять выпил, а тебе тренироваться нужно.
Но наш герой, ничего на эту реплику не возразив, молча зашагал дальше. Внутри мерно плескались разноцветные жидкости.
На пляже, против ожидания, народу было немного. Следопыт разделся под свободным грибком и пошел к воде. Было ли это результатом неумеренного потребления газировки, или имелась еще какая причина, но Валера зашел в реку лишь по щиколотку. Он для чего‑то попрыгал на месте, и в желудке заходили волны.
– Молодой мужчина, не угостите ли папироской? – раздалось за спиной.
Валера обернулся. Перед ним стояла немолодая размалеванная девица.
Ярко‑розовый лифчик и такие же трусы свидетельствовали о том, что у девицы либо нет денег на нормальный купальник, либо она, как и Валера, забрела сюда случайно и потому не переоделась.
– Не курю, – ответствовал следопыт.
– Жалко, – отозвалась девица, откровенно разглядывая нашего героя.
Но Валеру не интересовали дамы в неглиже. Ему неожиданно захотелось писать. Рыжий огляделся. Нечто, отдаленно напоминающее туалет, находилось довольно далеко, и Валера побрел в воду. Пологое дно неожиданно оборвалось, и он с головой ухнул в бездну. Сердце провалилось куда‑то ниже колен, он судорожно забарахтался, выплыл на поверхность, неистово завертел головой, потом по‑собачьи поплыл к берегу. Встав на твердое дно, он перевел дыхание. Так и утонуть недолго, со страхом подумал он, нужно вылезать. Девица в розовом плескалась неподалеку.
– Вы далеко не заплывайте! – прокричала она. – Тут кругом ямы и водовороты!
– Спасибо, – поблагодарил Валера за несколько запоздалый совет, вышел из воды и устремился к грибку. Девица доверчиво последовала за ним.
– Намокла вся, – сообщила она, – как мартышка. Выжаться нужно, а до кустиков далеко. Вы не возражаете, если я прямо здесь…
Валера пожал плечами.
Девица восприняла это как разрешение. Она повернулась к нему, расстегнула лифчик и, смотря в глаза Валере, принялась выжимать его. Обвисшая вялая грудь с красными прожилками болталась прямо у него перед носом. Огромный сосок был похож на дуло пистолета.
– Командировочный? – деловито спросила девица.
Валера кивнул, не в силах оторвать взгляд от причудливого явления природы.
– Подержите, пожалуйста, – девица протянула Валере лифчик, и он, словно в беспамятстве, принял розовую тряпицу.
Девица тем временем непринужденно совлекла с себя остатки туалета. Взгляд Валеры переместился ниже. В горле снова пересохло, словно и не пил он двадцать минут назад разноцветные воды.
– Послушайте, – хрипло произнес он, – это как будто неприлично.

– Что именно? – хохотнула девица.
– Ну это все.
– Это? – Девица дотронулась до курчавых завитков.
– Убирайся, свинья!!! – заорал Жданко.
Девица вдруг пропала. Валера с разинутым ртом стоял, словно в столбняке. Потом он начал судорожно озираться. На пляже было совершенно пусто, если не считать одетой в черное старухи, сосредоточенно копающейся в песке при помощи детского совочка и такого же ярко‑зеленого жестяного ведерка.
Некоторое время Жданко в отупении следил за манипуляциями черной старухи. Бабка лепила куличи, вовсе не обращая внимания на следопыта.
На вокзал нужно, на вокзал – застучало в голове. Валера лихорадочно оделся и почти бегом устремился прочь с пляжа. Он, не глядя по сторонам, шел по тем же самым улицам, что и полчаса назад.
– Эй, парень, еще водички хочешь? – донеслось до него.
Валера оглянулся. За сатуратором стояла его давешняя знакомая с пляжа. Она призывно покачивала верхней частью туловища, а сосок, казалось, стал еще больше и теперь напоминал небольшой рог.
– О! – заорал Жданко и бросился бежать. Сколь долго рыжий следопыт передвигался таким образом – пять минут или час – он не знал, но внезапно остановился. Он находился в каком‑то совершенно незнакомом переулке.
Здесь было тихо и даже вроде бы прохладно. Валера прислонился к какому‑то каменному парапету и перевел дух. Куда он стремился, зачем? Как будто на вокзал. Но почему? А тетради? Их обязательно нужно вернуть! Это главное. В этом все дело. Вернуть! Вернуть!!! На другом конце улицы мелькнул темный силуэт. Конечно, нужно идти к Коломенцеву. Вот только в какую сторону?
Валера заозирался, потом взглянул на номер дома.
«Пойду по четной стороне», – решил он.
Переулок вывел на оживленную улицу, которую следопыт знал. Он удовлетворенно вздохнул. Сейчас – на троллейбус, две остановки, и он – у дома Коломенцева. И… Но что он ему скажет? Верните, мол, тетрадки? Да как же? – возразит тот. Сами же отдали, а теперь требуете назад? Да в морду, в морду! Очень запросто.
Но как же он сможет? В морду‑то! Представителю власти. Не получится!
Следопыт стоял на людной улице, народ обтекал его с двух сторон, словно корягу, торчащую посреди реки. Некоторые не обращали на него внимания, но большинство замедляло ход, оглядывая довольно странную фигуру – мокрые сзади штаны, незаправленная рубашка, волосы, торчащие после купания в разные стороны.
– Ширинку‑то застегни, придурок, – прошипел какой‑то дедок.
Но Валера не слышал советов сердобольных прохожих. Он напряженно думал. В голове его царил полнейший бедлам. (Кстати, ведомо ли читателю значение слова «бедлам»? Между прочим, так назывался сумасшедший дом в Лондоне.)
Так вот. Наш герой за какой‑то час превратился в совершенно иную личность. Внешне он, конечно, не изменился, если не считать некоторого беспорядка в одежде, но в голове его царила совершеннейшая окрошка. Валере стало казаться, что кто‑то невидимый отдает ему команды, но, как на грех, команды эти невразумительны и противоречивы, словно командиров – не один, а больше, и они никак не могут между собой договориться. «К Коломенцеву», – звучало в сознании, но не успевал он сделать и пару шагов, как отчетливо слышал: «На вокзал». Сколько так продолжалось, он не представлял. Но внезапно все кончилось. Валерий Яковлевич вдруг осознал, что стоит посреди центральной улицы города Тихореченска, что называется, в совершенно расхристанном виде, с расстегнутыми брюками, и к тому же размахивает руками и говорит сам с собой. Если бы следопыт проявил внимание и осторожность, а также вел себя сдержаннее, он скорее всего был бы в курсе происшествия, случившегося с гражданином Коломенцевым каких‑нибудь пять дней назад, и наверняка понял бы, что сейчас происходит с ним. Но Валера ничего не ведал о приключениях мукомола, а поэтому не мог сопоставить события и на основании их сделать логические выкладки. Сейчас же наш герой заскочил в какую‑то подворотню и наскоро привел себя в порядок. Потом он призадумался.
Что это было?! Самое интересное, что он прекрасно помнил обо всем произошедшем, но никак не мог понять, как это могло случиться. Скорее всего, солнечный удар, решил он. Перегрелся. Но теперь, похоже, все наладилось. Вот только он не мог сообразить, что делать дальше. Оба варианта поведения одинаково важны, это он наконец‑то понял.
Какой же выбрать? Решено, к Коломенцеву.
Валера дошел до дома мукомола безо всяких происшествий. Вот и знакомые двери. С минуту он безрезультатно нажимал на кнопку звонка. Наконец лязгнул замок, и в щель высунулось недовольное лицо соседки.
– Нет его! – раздраженно сказала она.
– А где?
– Да кто ж знает. Должно, на работе. Вечером приходи.
Нет – ну и замечательно. Его совесть спокойна. Валера поспешно спустился и зашагал к троллейбусной остановке. Теперь ничего не мешает отправиться на вокзал, сесть в поезд… Впопыхах он даже не вспомнил: в гостинице остались кое‑какие вещи. Домой! Только домой! Надоели ему необъяснимые приключения. Да, но что же он скажет в конторе? Как все объяснит? Валера вновь остановился.
– Иди на вокзал! – услышал он команду.
Неужели снова началось?! Валера даже дернулся от неожиданности.
Или сбрендил?!
Хорошо, на вокзал так на вокзал. Он вскочил в троллейбус. В проходе мелькнула старуха, с которой он уже встречался на пляже. Она прошла вперед и уселась на свободное место.
«Почему она все время ходит за мной? Кто она такая, черт возьми? Проще всего спросить напрямик».
Валера поднялся и встал рядом со старухой.
– Эй, бабушка, – миролюбиво начал он, – ты чего повсюду за мной шляешься?
Старуха молчала.
– Бабушка? – он потряс старуху за плечо.
Она подняла на него глаза, и Валере показалось, что он с ней уже встречался, но не на пляже, не на улице, а где‑то в другом месте. Вот только где? Он никак не мог вспомнить.
– Почему вы не желаете со мной разговаривать? – уже построже произнес следопыт.
Старуха вытаращилась на Валеру и громко, невразумительно замычала, тыча пальцем в рот и делая отрицательные жесты.
– Ну чего к бабке привязался? – недовольно зашипели пассажиры. – Не видишь – немая она. Ты, парень, ехал бы спокойно до своей остановки.
Валера послушно отошел, но так, что старуха оставалась в поле его зрения.
«Немая, – размышлял он, – где я недавно встречал немую? Да у Донских же!» – он вновь пристально посмотрел на бабку. Лицо женщины, открывавшей дверь у Донских, он, признаться, рассмотрел плохо. Да и потом мелькала тенью. Она или не она?
Валера вновь подошел к старухе.
– Вы у Донских служите?
Бабка смотрела на него как на пустое место.
Тут его кто‑то крепко взял за локоть.

– Ты всем надоел, паренек, – угрожающе сказал Валере немолодой крепыш с тяжелым взглядом. – Я тебя сейчас выкину вон.
– Спокойно, земляк, – пренебрежительно произнес Валера, взглянув на татуированную кисть доброхота, – не выступай! А то снова загремишь в места не столь отдаленные.
– Ах, ты, мусор!!! Получи!
Словно молот ударил в середину живота, прямо под дых. Следопыт ойкнул и согнулся пополам. Женщины завизжали, двери растворились, и через секунду наш герой очутился на тротуаре.
Он кое‑как отдышался. Что теперь? Продолжить путь на вокзал?
Да. Ничего другого не остается. До вокзала не так уж и далеко. Можно добраться и пешком. Как, однако, этот урод долбанул его. А старуха? Она‑то куда делась? Уехала в троллейбусе? Валера поспешно оглянулся. Бабки нигде не наблюдалось. Черт с ней. Он зашагал по направлению к вокзалу.
– Подумай хорошенько, – вдруг затрещало в голове. – Что делаешь? Этого ли от тебя ждут? Если не добудешь тетради, все пойдет прахом: и карьера, и возможность жениться на Донской, да и жизнь, очевидно, тоже.
Валера замедлил шаг, прислушиваясь к голосу.
– А если вернешь тетради, – продолжало звучать в мозгах, – дальнейшая твоя жизнь обеспечена. Одумайся! Иди к Коломенцеву, карауль его хоть до утра, но достань дневники!
Валера остановился.
– На вокзал! – приказал другой голос. – Пойдешь к мукомолу – вообще погибнешь, причем очень скоро. Ты хочешь умереть?! Ты хочешь???!!!
Жданко неуверенно шагнул в сторону вокзала. Второй шаг ему не удался, ноги словно налились свинцом.
– К Коломенцеву!
– На вокзал!
– К Коломенцеву!
– На вокзал!
Валера взвыл и сел прямо на асфальт. Голова раскалывалась. Пелена неведомого ужаса вновь наползла на сознание. Он откинулся на пыльную мостовую, не в силах совладать с кошмаром.
– Эй, парень, вставай. Зачем же ты пил в такую жару? Вставай, а то сейчас заберут.
Валера приподнялся. Действительно, нужно идти.
– На вокзал, – почти ласково подсказал голос. Второй голос молчал. Второй советчик почему‑то не высовывался.
– Вот и умница, – одобрили его действия.
Кого‑то эти голоса напоминают? – соображал Валера. Они как бы бесплотны. Не имеют личностных признаков, даже нельзя определить, кому принадлежат – мужчине или женщине, но все же определенно кого‑то напоминают.
Тот голос, что повелевает двигаться на вокзал, похож на голос Кати Десантовой. По каким‑то неуловимым признакам, интонационно, что ли? А второй? Уж не голос ли это паралитика?! Очень похоже. Главное, характер приказов совпадает с советами, которые они ему давали. Неужели это и есть телепатия? А может, он просто свихнулся? Но если бы он свихнулся, то вряд ли осознавал бы это. Или все‑таки осознавал? У психов, как он слышал, тоже случаются голоса. И галлюцинации случаются. Что же происходит? А какая, собственно, разница. Если действительно он попал во власть телепатов, то самое умное – уехать отсюда туда, где их влияние не ощущается.
– Правильно, – подтвердил голос.
– Но зачем вам это нужно? – вслух произнес Валера.
Голос молчал.
«Не хочет обсуждать со мной детали», – удрученно подумал Жданко.
Теперь он без всяких проблем приближался к вокзалу. Никто ему не мешал. И на том спасибо.
До отхода московского поезда оставалось более двух часов. На вокзале было душно и грязно. Пахло мочой. Немытым телом и хлоркой. Голоса больше не давали о себе знать – видно, устали. Валера купил билет, перекусил в буфете и от нечего делать вышел на перрон. Он огляделся. Пустынные пути, переплетение рельсов. Черные шпалы… Черные, как кресты на кладбище. Валера вздрогнул. Вдали мелькнул силуэт. Старуха! Она преследует его. Догнать, непременно догнать гадину. Это она сводит его с ума! Но ничего, сейчас он поймает ее и перекрутит цыплячью шею. В конце концов у него есть право на самооборону.
Валера соскочил с перрона и бросился вслед за старухой. Она, похоже, заметила его и тоже ускорила шаг.
– Стой, старая карга! – заорал следопыт. – Стой!! Поговорить надо!
Старуха побежала. К удивлению Валеры, делала она это ничуть не хуже, чем он, удаляясь с завидной прытью. Однако расстояние сокращалось. Со стороны могло показаться, что идет веселая игра в догонялки. Старуха проворно семенила впереди, следопыт широкими прыжками мчался следом.
Позади раздался гудок. Валера не обратил на него внимания, продолжая погоню. Неожиданно нога попала в какую‑то дыру. И он рухнул на шпалы, ударившись головой о рельс. Из глаз посыпались искры.
Раздался громкий скрежет, и Валера завопил от вовсе нестерпимой боли: щиколотку левой ноги словно сжало огромными клещами. Он попал в капкан, угодив ногой в стрелку. Стрелка автоматически перевелась, и нога оказалась намертво зажатой.
Истошный гудок приближающегося маневрового паровоза заставил Валеру мгновенно забыть о старухе. Он в ужасе обернулся. Паровоз неотвратимо надвигался. Из кабины высунулось искаженное ужасом белое лицо машиниста. Он что‑то истошно кричал, но Валера не разобрал, что именно. Раздался страшный лязг, колеса заработали в режиме реверса, но было уже поздно. Послышался приглушенный вопль и хруст перемалываемых костей. Через секунду следопыт превратился в месиво обезображенного тела и окровавленной одежды. Лишь верхняя часть груди вместе с головой оказалась неповрежденной. Отброшенная под откос насыпи, она продолжала взирать на мир безжизненными глазами.

ГЛАВА 18

В знакомом нам солидном кабинете, в том самом особнячке, в котором размещалась таинственная лаборатория по изучению ассоциативных реакций, сидели двое. Они, видимо, только что пообедали, а сейчас расположились в кожаных креслах перед невысоким столиком и неторопливо попивали кофе. Один – уже знакомый нам заведующий лабораторией – солидный, профессорского вида мужчина, высоколобый, с небольшими залысинами, поблескивая очками в массивной роговой оправе, допил чашку, поставил ее на столик и поднялся. Несмотря на распахнутые окна, в кабинете было душно. Завлаб утер пот с чела и включил вентилятор. Похоже, он волновался. Это отчетливо проглядывало в некоторой суетливости, порывистости движений, а также в неопределенной, несколько слащавой полуулыбке, словно приклеенной к лицу.
Второй человек выглядел постарше, вид имел простецкий, словно только что отбухал смену в каком‑нибудь фасонно‑токарном цехе и теперь расслабился на непривычных кожаных подушках. Он едва пригубил свой кофе и теперь, отставив чашку в сторону, разглядывал портреты на стенах кабинета, словно видел их в первый раз.
– Пивка бы по такой жаре, – расслабленно сказал он.
– Пивка? – переспросил завлаб. – Недолго организовать, а может, лучше коньячка? Армянского, а?
– Что ж, можно и коньячка, но только уж пожалуйста, браток, организуй и минералочки. Нарзану там… И чтоб обязательно со льда.
– Одну минуточку, Мефодий Афанасьевич, сейчас распоряжусь. – И «браток» поспешно вышел из кабинета.
Мефодий Афанасьевич усмехнулся, достал из нагрудного кармана просторной рубашки‑апаш коробку «Казбека» и закурил.
– Сейчас все будет, – сказал возвратившийся хозяин кабинета.
– Подождем, – снисходительно произнес гость.
Миловидная девушка внесла поднос, на котором стояли бутылка коньяка, вазочка с шоколадными конфетами, тарелочка с нарезанным лимоном, рюмки, стаканы и минеральная вода.
– Наливай, – распорядился Мефодий Афанасьевич. – Приличный коньяк‑то, – одобрил он, выпив свою рюмку и закусив ее ломтиком лимона. – Неплохо ты тут устроился.
Фраза прозвучала двусмысленно, и хозяин кабинета чуть не поперхнулся.
– Ладно, не тушуйся. Давай докладывай. Я что‑то не совсем понял суть.
– Неприятность у нас случилась, – сообщил завлаб. – Сотрудник погиб.
– Это я знаю, дальше.
– Обстоятельства не совсем ясны.
– Неясны, значит? Что‑то у вас за последнее время люди уж больно часто гибнут, прямо как на фронте. В прошлом году двое, и теперь вот…
– Работаем, Мефодий Афанасьевич. Сами понимаете, передний край. Жертвы неизбежны.
– Неизбежны, значит? Если жертвы неизбежны, тогда неизбежны и перестановки, – веско произнес гость.
– Я понимаю… – завлаб потупился.
– А понимаешь, почему допускаешь?
– Молодой паренек, неопытный…
– Что ты мне хреновину порешь?! – внезапно разъярился Мефодий Афанасьевич. – Молодой… старый… Струмс, по‑моему, был уж куда опытней.
– Там другое дело.
– Конечно, другое! Давай рассказывай, как это получилось.
– В Тихореченске есть две семьи…
– Это я знаю, дальше.
– Сотрудник, который их курировал, некий Жданко, неожиданно повел себя весьма странно. Ему удалось добыть дневник этого Пеликана, ну я вам рассказывал.
Мефодий Афанасьевич кивнул головой.
– Казалось, все идет в рамках операции. И вот позавчера он звонит и сообщает, что вернул дневники какому‑то местному специалисту.
– Коломенцеву?
– Вы и это знаете?
– Дальше.
– Почему вернул, кто его надоумил, он не рассказал. Вообще говорил крайне путано. Мне, откровенно говоря, показалось, что он не совсем здоров. А сегодня утром сообщают: погиб парень, попал под поезд. Случилось это еще вчера днем.
– Твои предположения.
Завлаб, не спрашивая разрешения, наполнил свою рюмку и выпил одним глотком.
– Я думаю, – прожевав лимон, сказал он, – Жданко оказался в поле обскуры.
– Давай без этих ваших ученых терминологий.
– Другими словами, находился под телепатическим воздействием.
– Ясно. Почему не было прикрытия?
– Прикрытие ходом операции не предусмотрено. К тому же отсутствовала достоверная информация о возможностях близнецов.
– И вот теперь она есть, – спокойно произнес Мефодий Афанасьевич. – А может, это случайность? – живо спросил он. – Ведь бывает же! И не так уж редко. Скажем, пошел погулять, забрел на пути. Что он вообще делал на вокзале?
– Собрался в Москву. У него и билет имелся.
– Так‑так. Он что же, получил распоряжение?
– В том‑то и дело, что нет.
– Ага. Свидетели что говорят?
– Допрошены машинист и стрелочница. Оба утверждают, что он сломя голову бежал по путям, нога попала в вилку рельсов. В этот миг перевели стрелку. Ногу зажало, а следовавший по пути паровоз не сумел затормозить вовремя. Все произошло в считаные секунды.
– Так он преследовал кого‑то или это только казалось?
– Достоверно выяснить не удалось.
– Я одного не пойму, зачем им его убивать? Ведь он не мешал. Тем более, ты считаешь, он находился под телепатическим воздействием, то есть был послушен их воле.
– Я тоже не исключаю вероятность случайности, но все же…
– Договаривай.
– Не могло это случиться само собой.
– Меня вот что беспокоит. – Мефодий задумчиво посмотрел на завлаба. – Мы не знаем, для чего все затеяно. Какова конечная цель? Кто за всем этим стоит? Что вообще должно произойти? Ведь почему‑то они везли детей в такую даль. Дневники мы упустили. Возможно, в них ответ.
– Почему упустили. Несложно изъять их в любую минуту. Мы знаем, у кого они находятся.
– Если их уже не изъяли конкуренты.
– Конкуренты?
– А ты как думал. Или первый день в конторе? Я уверен, нам на хвост наступают оттуда, – он неопределенно махнул рукой в сторону растворенного окна. – Или… А вдруг все это – утка?!
– То есть?
– Очень просто. Состряпано письмо, якобы донесение какому‑то гестаповцу, выдуманы дневники. Нам подкинута идея. Приплели розенкрейцеров, оккультистов. А на самом деле ничего и нет!
– Но зачем?
– А очень просто. Скажем, им стало известно про лабораторию. Как подобраться к ней? Элементарно. Подкинуть приманку, а потом вовремя подсечь крючок.
– Но смерть Жданко?
– И это несложно объяснить. Пытаются создать видимость. Парень или понял – все чепуха на постном масле, или сам оказался заморочен, это более вероятно. К тому же после его гибели они ждут, что мы предпримем нечто неординарное, раскрывающее наше истинное лицо. Это один из вариантов. Но что, к примеру, предлагаешь ты?
– Послать туда еще одного человека. Во что бы то ни стало получить дневники, изучить их, а уж тогда делать выводы.
– А если и этого… того?
– Арестовать всех четырех малюток. И начать с ними работу.
– Только этого они и дожидаются. Чтобы мы заглотнули наживку…
– Ваши предложения, Мефодий Афанасьевич?
– Я считаю, человека в Тихореченск нужно действительно послать. Но не для того, чтобы задерживать этих голубков. Их нужно просто‑напросто уничтожить.
– Как?!
– Да очень просто. Допустим, они действительно телепаты. Ну, или как у вас там… неважно. Мы не знаем конечной цели плана. Это можно сравнить с заложенной миной, которая взорвется в любую минуту. Ты же сам мне рассказывал. Предыдущие попытки… помнишь? Якобы первая привела к смуте Пугачева, а результат второй – появление Гришки Распутина.
– Но это всего лишь гипотезы.
– Пускай гипотезы. Тем не менее я настаиваю на своем варианте. Этих таинственных детишек, которые давно уже не детишки, нужно уничтожить. А в придачу к ним и белогвардейца.
– Коломенцева?
– Именно. И забрать у него дневник. И тогда можно без всяких помех, без спешки и суеты, а главное, не опасаясь никаких ЧП, изучать его и делать выводы. Человек‑то погиб. Там, наверху, недовольны. Так или иначе придется отвечать. А если мы ликвидируем этих… то можно представить все дело как результат запланированной операции. Мол, они нас, а мы – их. Усек?
– Кого пошлем? – вздохнув, спросил завлаб.
– Я могу поручить это кому‑нибудь из своих. Даже еще лучше для тебя. Не ваших чистоплюев, а настоящего бойца. Он все сделает чисто.
– Ну а если получится, как с моим парнем?
– Не получится. А если получится – мои проблемы. – Мефодий Афанасьевич усмехнулся, и его лицо из простецкого мгновенно превратилось в зловеще‑хищное.

Гибель Валерия Яковлевича Жданко внесла сумятицу не только в умы специальных служб. Она выбила из колеи и непосредственных участников событий.
– Зачем ты это сделал? Зачем?! – повторяла Елена Донская, нервно мечась из угла в угол.
– Я его не убивал, – равнодушно сказал паралитик. – Так получилось, поверь, не по моей воле.
– А кто? Кто, если не ты?! Родственница наша, что ли?!
– И не она. Стечение обстоятельств. Непредвиденная случайность. Зачем его убивать?
– И я спрашиваю: зачем?! Все рушится. Вряд ли подвернется еще раз такая возможность.
– Э‑э, брось. Возможность!.. Никакой особой возможности и не было. Это все твои домыслы. – Станислав, казалось, начинал выходить из себя. – Нагородила нелепостей. «Он нам поможет»! Ерунда! И все равно, не моих это рук дело, да и не ее. Ты же читала, что написала нянька. Побежал он… Нога застряла между рельсов, а тут – паровоз.
– А с чего он вдруг побежал? Не ты ли ему внушил?
– Допустим, я. Но для тебя же старался. Нельзя было, чтобы он уехал из города.
– Вот и не уехал. А теперь другие приедут…
– Тут ты права. Приедут обязательно.
– И не такие лопушки, как рыжий.
– Уж наверняка.
– Что же делать?
– Я думаю, ты зря начинаешь паниковать раньше времени. Ничего страшного пока не произошло. Во всяком случае, с нами. Но, сами того не желая, мы привлекли к себе внимание. Хотя, конечно, рано или поздно это должно было случиться. Неизбежно. Видишь ли, если они догадаются, что смерть твоего приятеля не случайна, а они скорее всего это уже поняли, то наверняка пойдут на какие‑то экстраординарные меры. Поэтому необходимо встретиться с этой, как ее, Катей, что ли? Так или иначе, это сделать придется. Ведь именно нескоординированность действий и привела к гибели рыжего. Нам с ней делить нечего.
– Но, как я понимаю, вы с ней пытались соперничать, именно экспериментируя на Жданко?
– Пытались соперничать? Ерунда! Имело место небольшое единоборство, не более. Так сказать, проба сил. Если мы и перегнули палку, то чисто случайно.
– Вон что! Вы, судя по твоим рассуждениям, уже единомышленники? А еще совсем недавно ты внушал, что она – наш враг.
– Человеку свойственно менять свое мнение, – с улыбкой сказал Станислав. – Да и что нам с ней делить?
– Что делить, я не знаю, но общаться с ней не хочу.
– А придется.
– Ну уж нет!
– Ты, может, совсем глупа? Неужели не понимаешь, что может начаться, когда по нашу душу приедут настоящие профессионалы, а не этот сосунок. Если начнут расследование, выплывут все твои неблаговидные делишки с наследствами и прочим.
– Твои делишки!
– Скажем так, наши. Но это ерунда. Скорее всего они не будут особо копаться. Прикончат нас. И дело с концом.
– Как?!
– А так! Зачем им разбираться, что да почему? Погиб сотрудник их фирмы. Кровь требует крови. Но самое главное, почему наше устранение для них предпочтительнее любых других действий. Они не знают, чего от нас ожидать. Попросту говоря, они боятся нас. – Паралитик развел руками. – А отсюда… – он наставил на Елену указательный палец, – пиф‑паф!
Девушка в ужасе обхватила голову руками.
– Неужели дело дойдет до этого? – наконец произнесла она. – Что же делать?
– Я уже сказал: нужно объединиться перед лицом общей опасности, – он хохотнул. – И не вижу причин, почему бы нам не пообщаться. Ты пойдешь к ней, поговоришь… Я думаю, она все поймет. Только не наглей, не груби, не лезь в бутылку. Пригласи ее к нам…
– Даже так!
– А как иначе? И сделать это нужно как можно скорей. Пока за нами не установлено круглосуточное наблюдение. Мне обязательно нужно с ней поговорить. Отправляйся прямо сейчас. И, если сумеешь, приведи ее сюда.
– Унижаться перед какой‑то…
– Оставь свой снобизм и чистоплюйство. Делай, что говорят.
– Что я должна ей рассказать?
– Начни с твоей встречи с Пеликаном. Возможно, ей известны некоторые обстоятельства. Ничего страшного, пускай послушает еще. Вообще можешь открыть ей всю правду. Даже если промолчишь, она все равно сама узнает… И главное. Не стесняйся строить предположения. Нагони жути. Словом, заставь ее поверить в возможность крупных неприятностей для всех нас.
Елена скривила губы:
– Сам ей все объясняй. Очень нужно общаться с разной мразью.
Станислав молчал, тяжело глядя на сестру.
Внезапно она пошатнулась и, чтобы не упасть, оперлась на стену.
– Голова что‑то закружилась и заболела… Ох, какая боль! Как же это? Ой, как больно!!! – после этих слов она рухнула на пол. Лицо ее налилось кровью и мгновенно вспухло, из глаз полились слезы, да и сами глаза вылезли из орбит, словно у рыбы, выловленной с большой глубины. Она судорожно задергалась, изо рта пошла пена, как при эпилептическом припадке. И вдруг все кончилось. Елена кое‑как поднялась с пола, поплелась в ванную. Через полчаса появилась снова.
– Как самочувствие? – словно ничего не произошло, поинтересовался брат.
– Твоя работа?
Паралитик развел руками.
– Хочу только добавить, – безо всякого выражения произнес он, – она может сделать с тобой то же самое, только вовремя не остановится, как я… так что отставь свою заносчивость в сторону.

В дверь постучали. Валек поднялся с кровати и пошел открывать. Рана затянулась и почти не болела, но сестра настаивала, чтобы он лежал. «Успеешь еще находиться», – твердила она, но Вальку опротивело валяться на кровати и ничего не делать. К тому же он желал поквитаться со своим обидчиком; собственно говоря, лишь об этом и думал. «Только оклемаюсь, – размышлял он, – найду этого паршивого старикашку и прирежу». Валек от нечего делать разработал подробный план осуществления мести. «Будет возвращаться с работы, – кумекал он, – попасу его и в подъезде – перо под ребра». Ему представлялось, как втыкает нож в ненавистного придурка, как тот хрипит, валится на ступеньки… – и по лицу Валька пробегала мстительная улыбка, как если бы он уже осуществил задуманное.
Ах, если бы этот урод стоял сейчас за дверью. Тут ему, гаду, и крышка!
Но вместо «урода» перед ним возникла такая красотка, каких он отродясь не встречал.
– А можно увидеть Катю Десантову? – неуверенно спросила девушка.
В первую минуту Валек и слова не мог произнести, глазея на неземное создание. Наконец он пришел в себя.
– Нету ее, – сообщил он и сам почувствовал, как хрипл и груб его голос. С подобными женщинами нужно было разговаривать, проглотив перед этим не менее десятка сырых яиц.
– А скоро она придет? – продолжала пытать девица.
– Должно, в магазин двинула, сейчас явится. Да вы проходите, – только тут Валек вспомнил, что, можно сказать, не одет, буркнул нечто вроде «пардон» и скрылся в комнате.
«Экие у Катьки подруги, – думал он, поспешно одеваясь. – Видно, что не из простых; может, сеструха познакомит?»
Незнакомка топталась в прихожей.
– Да вы, девушка, не стесняйтесь, посидите вон на диванчике, отдохните…
Она покорно прошла в комнату.
– Извините, а как вас зовут? – не отставал Валек.
– Елена.
– А к сестре с каким делом? По работе?
– Не то чтобы по работе, но вопрос весьма важный.
Валек присел рядом. Девица поджала губы, но не отодвинулась.
– Вы, извиняюсь, трудитесь, учитесь?
– Я врач, служу в той же больнице, что и ваша сестра.
– Медичка, значит. Самая благородная профессия в мире. Спасаете человеческие жизни. И, наверное, замужем?
– Нет, не замужем, – едва заметно усмехнувшись, сказала Донская. – А вы не женаты?
– Я‑то? Увы. Не пришлось. Жизнь так сложилась… – туманно пояснил Валек. Развивать тему о жизненных сложностях он не стал. В это мгновение послышался звук открываемого замка.
– А вот и Катька, – сообщил Валек и выскочил в прихожую. – Там к тебе пришли, – шепотом сказал он сестре. – Классная деваха. Уж познакомь, пожалуйста.
Катя заглянула в комнату и первый момент не узнала гостью, но тут же поняла, кто перед ней.
– Ага, – сумрачно произнесла она.
– Здравствуйте, – начала Елена, – Я – Донская…
Катя кивнула головой.
– Нам необходимо поговорить.
– Иди ложись, – скомандовала Катя брату, – и не высовывайся.
– Познакомишь? – не отставал Валек.
Катя усмехнулась.
– Скорее всего придется, но пока ты нам мешаешь.
– Удаляюсь, удаляюсь… – он понимающе закивал.
– Я вас слушаю, – обратилась Катя к Донской.
– Дело в том, – начала Елена, – что мой брат…
Минут десять она рассказывала о произошедшем и возможных последствиях. Катя молчала, уставившись взглядом в стену, потом перевела глаза на гостью.
– Я этого парня не убивала, – сказала она ровным голосом. – То, что вы рассказали, вообще похоже на бред. Я не совсем понимаю, почему вы пришли именно сюда. Если вы меня обвиняете, то обратитесь в милицию, что касается какого‑то сотрудничества, то я опять же не понимаю, о чем идет речь.
– Может быть, лучше вам самой встретиться со Станиславом? – искательно произнесла Елена. – Он очень просил. К сожалению, самостоятельно ходить он не может, а то бы непременно пришел сам. Я вас очень прошу!
– Встретиться… – задумчиво произнесла Катя. – К сожалению, времени у меня в обрез. – Она взглянула на настенные часы. – Скоро придет с работы муж, и ребенка нужно забрать из яслей…
– А если вечером? – почти умоляюще сказала Елена. – Ситуация действительно достаточно серьезна.
– Вечером? Хорошо, я приду к вам в половине восьмого. Давайте адрес.
Точно в назначенный срок она стояла перед дверью, за которой обитали Донские. Отворила старуха, и Катя ее сразу узнала, хотя до того ни разу не видела. Но образ, воспринятый из сознания Валеры Жданко, оказался настолько четок и объемен, что, встреть Катя ее на улице, тотчас бы выделила из толпы. Она прислушалась к старухе. Но та, похоже, была наглухо запечатана. Конечно, можно было попробовать расколоть ее, но не сейчас же. Ладно, посмотрим, что дальше будет.
Она прошла внутрь, огляделась.
Да, живут шикарно. Ей не снилось такое. Просто не верится, что подобные хоромы могут принадлежать одной семье. В душе родились зависть, досада, наконец, злость. Она отлично поняла потаенные мысли этой красотки Донской. Плохо скрытая неприязнь, пренебрежение, а над Вальком та просто покатывалась со смеху. Но в то же время еще глубже гнездился настоящий страх, даже ужас. Поэтому, собственно, Катя сюда и пришла. Но теперь она снова заколебалась, правильно ли поступила. Впрочем, отчего бы и не прийти.
Из‑за портьеры выпорхнула Елена.
– Замечательно, что вы все‑таки выполнили свое обещание. Идемте за мной.
«Сколько же здесь комнат? – удивлялась Катя, идя по длинному коридору. – Не три, а, похоже, больше».
– Нам сюда, – толкнула Елена дверь.
Здесь было довольно тесновато и сумрачно. Вместо электричества почему‑то горели свечи. «Жути нагоняют, что ли», – насмешливо подумала Катя. В углу в инвалидном кресле сидел паралитик. Катя тотчас почувствовала, какой силой наделен этот человек. Очевидно, не меньшей, чем сама. Она давно поняла это и внезапно отчетливо осознала их взаимную близость.
Станислав был донельзя худ, имел заостренное лицо, туго обтянутое желтоватой кожей, тонкие синеватые губы, поблескивающие в пламени свечей глаза. Она прислушалась к парню. Ни злобы, ни неприязни, только любопытство.
– Мне остаться? – спросила Елена.
– Ты нам не нужна, а вы садитесь. Екатерина, если не ошибаюсь?
Катя кивнула.
– Я бы мог и сам к вам приехать, – сказал Станислав, – но на коляске, с нянькой… Ничего хорошего из этого бы не вышло. Так что пришлось пригласить вас сюда. Чувствую ваше недовольство. Сестрица, конечно… и все это, – он показал рукой на стены. – Так сказать, классовая неприязнь, или ненависть? – Станислав хмыкнул.
– Давай на «ты», – перебила его Катя.
– Конечно.
– И, если можно, ближе к делу.
– Да‑да. Итак, мы как будто знакомы, пускай заочно, но сталкивались. С этим парнем нехорошо получилось, но я вовсе не хотел…
– …убивать его, – докончила Катя. – Но все‑таки убил.
– Я не убивал.
– Возможно, намеренно и нет, но именно твои действия привели его к гибели.
– Как и твои.
– Но эти номера с бабкой…
– Ладно, что было, то было. Проехали. Давай теперь о другом. Его смерть, конечно, так не оставят. Приедут. И не разбираться, а скорее всего уничтожить нас.
– Но…
– Ты сомневаешься?
– Это один из вариантов.
– Возможно, но наиболее вероятный. – Он скривился. – Я, конечно, калека, мне что. Но остальные: Ленка, вы…
– С чего это вдруг ты расчувствовался?
Станислав вздохнул.
– Я, конечно, не ангел, даже, скорее, наоборот. Но сострадание иной раз стучит и в мое сердце. Высокопарно? А, может, думаешь, струсил? И это есть. Но, главное, мне хочется дознаться, что все означает и для чего затеяно. Ты сама‑то что по этому поводу думаешь?
– Не знаю. Откровенно говоря, у меня до последнего времени вообще не было никаких догадок. Я даже не знала, что я не одна такая. Отца с матерью посадили, когда еще маленькая была. Тетка у нас имелась – Аглая. Она, надо думать, что‑то знала и перед смертью пыталась мне рассказать, но уж очень невнятно. Я подумала, что у нее бред. Старичок этот к нам несколько раз приходил – Пеликан. Посмотрит, бывало, на меня и с ней о чем‑то шушукается. А о чем? Кто его знает. Я не прислушивалась. Деньги нам присылал, когда совсем бедствовали. Но то, что нас откуда‑то привезли, об этом я узнала вот сейчас и, честно говоря, до сих пор не верю. Так мы с тобой родственники, что ли?
Станислав пожал плечами.
– Как будто. Однозначной информацией не располагаю. Может быть, в дневниках? Но по твоему наущению тетради отдали какому‑то мукомолу.
– Видишь ли, я хотела вообще развязаться с этой историей. Мне она ни к чему. У меня семья. Я просто хочу жить. Пускай не так роскошно, как вы, но своей жизнью. А тут вдруг начали лезть безо всяких церемоний. Мукомол этот… потом рыжий.
– И ты решила мукомола?..
– Не без греха и я, но пойми…
– Я‑то понимаю. Но поймут ли те? Рыжий мертв. Хоть и обвиняешь меня в его убийстве, но я действовал точно так же, как и ты. Я не желаю быть подопытным кроликом.
Катя покачала головой.
– Что же делать?
– Сопротивляться. У нас достаточно сил. И, если мы объединимся, можем переиграть их. Давай проанализируем расстановку действующих лиц. Сколько людей замешено в нашем деле?
– Коломенцев, рыжий и тот парень, который нашел тетради.
– Рыжего уже нет, остальных я не знаю. Что представляет собой этот самый Коломенцев?
– Немолодой, как будто из бывших, из эмигрантов, – поправилась Катя. – Довольно обходительный, пока не выйдет из себя. Действует, как мне кажется, на свой страх и риск, объясняя свой интерес как будто увлечением всей жизни. Вроде не опасен, но излишне суетлив, нетерпелив и так далее. За показной вежливостью скрывается бесцеремонность: расскажи ему, как и что… Вначале я хотела от него избавиться, но пожалела, потом братец мой по собственной инициативе…
– По собственной? – переспросил Станислав.
– Затрудняюсь с ответом. Намеренно я не желала его смерти, но, возможно, имелось некое чувство, досады, что ли, или злости. Оно передалось брату. Но он мог действовать и вполне самостоятельно, с него станется! Однако у него не получилось, может, и к лучшему. Не знаю…
– А как все произошло?
– Брат пошел его проводить, дело было ранним утром, а до этого, еще ночью, Коломенцев явился к нам домой очень возбужденный, стал требовать, чтобы я рассказала все… Короче, буянил. Кое‑как мы его успокоили. Брат отправился с ним, ну и на мосту…
– Почему ж не убил?
– Он толком не говорит. Похоже, старик оказался проворнее.
– Сколько времени прошло с того случая?
– Где‑то неделя.
– И Коломенцев больше не объявлялся?
– Нет. Я думаю, он считает, что убил брата. А Валек, чувствую, только о том и думает, как бы прикончить Коломенцева.
– Понятно. А второй?
– С тем я вообще незнакома. Про него немного рассказывал Коломенцев. Какой‑то преподаватель. Сам мукомол, похоже, его презирает. Во всяком случае, я уловила нечто подобное. Скорее всего на документы этот человек наткнулся случайно.
– Откровенно говоря, я не верю в случайности, – задумчиво сказал паралитик. – Все похоже на тщательно рассчитанную шахматную комбинацию. Ни с того ни с сего всплывают документы и, заметь, попадают не к кому‑нибудь, а именно к Коломенцеву. И, одновременно, из Москвы приезжает Жданко, который действует отнюдь не самостоятельно, и тоже интересуется документами Пеликана. Почему? Он упоминал, что в Праге, опять же случайно, заметь, обнаружено некое донесение, касающееся нас. Все в одно и то же время. То есть запущены сразу две пружины, приводящие в действие механизм. Напрашивается вопрос: кем и зачем?
– А как ты считаешь?
– Я не знаю. Несомненно одно. И за Коломенцевым, и за этим «находчивым» парнем стоит кто‑то еще. И может быть, не один человек, а несколько. Бомба не бывает без запала. Бомба – это мы с тобой, а запал?.. он уже приведен в действие. Он ходит вокруг нас. Он где‑то рядом.
– Ты противоречишь сам себе. С одной стороны, утверждаешь, что нас собираются уничтожить, а с другой – рассуждаешь о некоей цели, которую мы должны осуществить…
– Одно другому не мешает. Возможно, создание экстремальной ситуации и должно нас активизировать. Вспомни, ведь не будь Коломенцева, разве ты раскрыла бы свои возможности? Или ситуация с рыжим? И теперь тот, кто дергает за ниточки, удовлетворен: все подтверждается, они (это, значит, мы) именно те, кого я ищу.
– Но кто этот человек?
– Так или иначе, он выйдет на нас. В свой час, конечно, а пока нам нужно обговорить действия на случай нашей возможной ликвидации. Есть у меня одна задумка…

ГЛАВА 19

Убийц было двое. Невысокие, коренастые, с короткими стрижками, примерно одного возраста, они напоминали спортсменов – футболистов или боксеров. Одетые в светлые летние костюмы: просторные пиджаки, необъятные брюки, тенниски, открывающие шею и часть груди, на ногах сандалеты, они выглядели словно братья‑близнецы. Лица имели равнодушные и снисходительно отрешенные от провинциальной суеты. Величали друг друга исключительно по фамилиям. Несмотря на общее сходство, чувствовалось, что один постарше и возрастом и, видимо, званием. Во всяком случае, в лице его имелась некая значительность и как бы важность. Сейчас оба бойца невидимого фронта расположились в местном парке культуры и отдыха. Перед каждым стояла кружка пива, тарелочка с солеными сушками. Народу в пивнушке, несмотря на жару, было немного.
– Пивко так себе, – сказал тот, что помоложе.
– Скажи спасибо, что холодное, – отозвался старший.
– Разве в этих городишках бывает хорошее, – продолжил свою мысль младший. – Это не Первопрестольная! На Сретенке есть точка…
– На Сретенке пиво неплохое, но вот на днях я был на Выставке достижений народного хозяйства. Знаешь ВДНХ? Только что открыли, грандиозный, я тебе скажу, комплекс, вот там – сила! По случаю открытия чешское завезли. Конечно, в общей толпе не протолкнуться, но у меня директор знакомый. Вот это пиво так пиво! И раки к нему!.. Где таких раков берут? Что крокодилы. Горячие, прямо из котла, с укропчиком, с тмином. Вещь! И отвел же я душу. Наверное, кружек десять вылакал. Ты, Седов, пил чешское?
– Вроде пил, – неуверенно отозвался Седов. – Немецкое точно пил, в прошлом году в Германии случилось побывать.
– Немецкое тоже хорошее, – одобрил старший. – Умеют, гады, делать, не то что эта моча, – он кивнул на кружку. – Сойдет. Давай о деле. Итак, что мы имеем? Три объекта. На ликвидацию дается неделя. Два дня прошло, значит, осталось пять. Управимся, как думаешь?
– А чего? Работенка простая; вы, товарищ Жуков, как будто сомневаетесь?
– Я же говорил, не выкай. И без «товарищ». Жуков – и все. И званий не надо. Услышит кто… Обойдемся без чинов. Мы с тобой первый раз вместе работаем и, надеюсь, не последний. Так что будь проще. Усек?
– Так точно, товарищ капитан! – Тот, что помоложе, засмеялся. – Все, больше не буду.
– Нормально. Давай по делу. Твои соображения?
– Объектов – три. Эти – богатые – Донские. Тут все просто. Инсценируем ограбление. В квартире проживают трое. Парень с девкой – брат и сестра и старуха.
– В подъезде дежурит вахтерша?
– Сработать нужно глубокой ночью, когда все будут спать. Вахтершу вырубим, это даже лучше, выглядит правдоподобнее. Проникаем в квартиру и…
– И! – Жуков брезгливо сплюнул. – Ты помнишь ориентировку? Обе эти семьи обладают какими‑то там необычайными способностями. Мысли умеют читать, что ли.
– Ну и хрен с ними. Ведь работать будем ночью. Они же спать‑почивать изволят.
– Допустим. А если нет?
Седов пожал плечами.
– Даже если и не спят, все решает внезапность. Пистолеты с глушителями, никто не услышит. Кончаем и сматываемся. Мне кажется, здесь как раз все очень просто.
– А другие?
– Со вторым будет сложнее. Там женщина, два мужика и ребенок.
– Нам нужно убрать только брата с сестрой. Про остальных речи не было.
– Правильно. Значит, нужна другая схема. Брат – уголовник. Недавно «от хозяина». Работает. Можно имитировать месть вчерашних дружков. Ну а бабу, в подъезде…
– Третий объект?
– Старик. Живет в коммуналке. Вообще элементарно. Зашли… и вышли. Ну как, Жуков?
Жуков молчал. Пил пиво, разглядывая немногочисленных посетителей забегаловки. Потом он поднял глаза на своего напарника.
– Как? Да вроде этого пива: кисловато и водянисто. С ограблением еще куда ни шло. А с этими Десантовыми? Дружки… в подъезде…
– А что ты предлагаешь? – нисколько не обидевшись, спросил Седов.
– Нужно действовать по обстоятельствам, – туманно заявил Жуков.
– Само собой.
– Начнем с квартиры Донских. Работаем по твоей схеме сегодня ночью.
– А остальные?
– Посмотрим, – неопределенно сказал Жуков. – Допивай эту бурду, и пошли.
– Куда?
– А черт его знает. Может, в кино? А лучше спать. Пожуем сейчас как следует и на боковую. Выспимся, чтоб к ночи голова ясная была.
«Ага, – язвительно подумал Седов, – никакого плана‑то у тебя и нет, валенок ты сибирский, а туда же: кисло… водянисто…» Но вслух высказываться не стал, справедливо полагая, что начальству видней.
Стояла глубокая ночь, когда Жуков и Седов подошли к дому, в котором жили их будущие жертвы.
– Два часа, – сказал Жуков, взглянув на светящийся циферблат часов, – самое время. Темень‑то какая.
– Как у негра в прямой кишке, – откликнулся Седов. – Всего два окошка светится. Да и то на пятом этаже. Что дальше, старшой?
– Зайдешь в подъезд, глянешь, как там вахтерша. Если не спит, скажешь, что срочно позвонить нужно: мол, брат помирает или отец… Перед ней на столике телефон стоит. Ну и… Тюкнешь ее по затылку. Только без крови. Я захожу следом. Дальше по плану.
– Ясно, – сказал Седов. – А если ненароком прикончу?
– А ты аккуратно. Чего придуриваешься? Сделай чисто, а если спит, то и тюкать не нужно. Ферштейн?
– Яволь, герр оберст, – отчетливо произнес Седов и громко щелкнул каблуками сандалет.
– Пошел!
Седов осторожно приоткрыл тяжелую подъездную дверь и на цыпочках прокрался в вестибюль. Вахтерша спала. Она откинулась на высокую спинку стула, голова безвольно свесилась на плечо, из открытого рта раздавался храп. Седова несколько удивило, что вахтершей оказалась вовсе не старуха, а молодая девка, по‑деревенски до глаз повязанная платком.
– Наверное, сменщица, – решил он и, обернувшись, махнул рукой заглядывающему в подъезд Жукову.
Они мигом взлетели на четвертый этаж. В это самое мгновение спящая вахтерша открыла глаза, осторожно подняла голову и, увидев, что в вестибюле пусто, сняла трубку телефона и поспешно набрала номер.
– Идут, – произнесла она чуть слышно.
Перед квартирой Донских парочка остановилась и замерла, прислушиваясь.
– Все тихо, – наконец сказал Седов. – Ты смотри, как живут, дверь хромом обита. Замочек‑то английский. Растет благосостояние советского народа.
– Посвети фонариком, – недовольно произнес Жуков, – и кончай трепаться.
Он извлек из кармана отмычку и сунул ее в скважину, раздался щелчок. Жуков легонько потянул дверь на себя.
– На цепочке, – прошептал он, – а мы ее сейчас…
В его руках блеснули длинные никелированные кусачки.
– Идем, – кивнул он напарнику, – дверь прикрой.
Убрав инструменты, Жуков извлек откуда‑то небольшой пистолет с очень длинным дулом, Седов достал точно такое же оружие.
– Ты свети, – шепотом произнес Жуков, – я сам сработаю. Давай‑ка сюда.
Узкий луч фонарика вырвал из тьмы кусок стены с картиной, переместился на кожаный диван, скользнул по лежащему на полу ковру.
– Пусто, – произнес Седов.
– Сам вижу. А действительно, неплохо живут. Думал, такие апартаменты только в Москве имеются, а тут смотри ты!
– Я же говорю: нам песня строить и жить помогает…
– Что ты все остришь? Или нервишки, того?..
– Я совершенно спокоен, шеф, просто такой уж уродился.
– Весельчак, едрит твою… Топаем дальше.
Они медленно и совершенно неслышно двинулись по коридору.
– Сюда. – Жуков осторожно приоткрыл дверь. Луч наткнулся на спинку высокой никелированной кровати. На ней, укрывшись с головой, кто‑то лежал. Жуков на цыпочках приблизился к кровати и нажал на курок. Раздался негромкий хлопок.
– Посмотри, – скомандовал он напарнику.
Седов откинул одеяло.
– Старуха, – произнес он хрипло, – похоже, готова.
Жуков тоже наклонился и взглянул в лицо жертвы.
– На всякий случай, – он приставил дуло пистолета к виску старухи и вновь нажал на курок. – Одна есть.
– Недолго мучилась старушка в гусарских опытных руках… – прокомментировал Седов.
– Ты меня напрягаешь, – с угрозой сказал Жуков, – зачем тебе это надо?
– Не буду, не буду. А можно поработаю я?
– Отставить, старший лейтенант!
– Так точно, товарищ капитан.
– Идем.
Следующая комната встретила их густым душистым ароматом. Жуков поднял пистолет и выпустил несколько пуль по лежащему на кровати телу.
– Духан‑то какой! – весело сказал Седов. – В парке Чаир распускаются розы… Это называется будуар. Сразу видно, аристократка здесь проживает, проживала то есть.
Луч света плясал по стенам спальни.
– Ой! – вскрикнул Седов. – Стоит кто‑то!
Раздался хлопок.
– Идиот! – почти прокричал Жуков. – Это же зеркало. Н‑да! С тобой не соскучишься. Ну‑ка глянь, кого мы там замочили?
– Красотку в неглиже, – сообщил Седов. – А титечки‑то, титечки какие! И зачем подобных девушек нужно убивать? Ведь сколько она могла принести пользы народному хозяйству.
– Идем дальше, дурень.
– Смотри, – Седов судорожно схватил своего напарника за руку, – свет из‑под двери пробивается.
– Вижу. Не дергайся. Открывай, и я сразу стреляю.
Дверь распахнулась, и они увидели сидящего в инвалидном кресле худого парня, почти подростка. Оба убийцы застыли, словно окаменев, и завороженно взирали на последнюю жертву. Вместо электричества в комнате горели свечи. Они создавали ощущение нереальности, ночного кошмара.
– Вы чего, ребята, по ночам бродите? Ты пистолет‑то опусти, – сказал парень Жукову.
Тот, словно автомат, уронил руку с оружием.
– Молодец, – похвалил его хозяин комнаты, – разряди его. Покажи патроны.
На ладони Жукова тускло блеснули головки пуль.
– Теперь слушайте. Вы выполнили все, что вам приказывали. Вы ликвидировали Донских… – он на мгновение задумался, – и Десантовых тоже. Вы поняли?
Убийцы, как заводные, одновременно кивнули головами.
– Можете отправляться в Москву и доложить начальству об удачном окончании операции. Вы очень довольны, вы счастливы. Чувствуете, как вы счастливы?!
На лицах убийц появились блаженные улыбки.
– Вас обязательно наградят и повысят в званиях, – продолжал говорить юноша. Его немигающий взгляд сверлил попеременно то одного, то другого. – Ты, – обратился он к Жукову, – когда будешь возвращаться, выброси оставшиеся патроны в реку и забудь об этом. Ну, ступайте, орлы.
Одновременно повернувшись через левое плечо, Жуков и Седов, продолжая глупо улыбаться, двинулись к выходу.
Станислав перевел дух. Лицо его перекосилось от боли. Задрав рукав пижамной куртки, он осмотрел кисть левой руки, покрытую черной коркой запекшейся крови.
В комнату вошла Елена.
– Перевяжи, – он кивнул на руку. – Ну что там?
– Очень больно?
– А как ты думаешь! Ладно, все закончилось. Рассказывай.
– Как ты и велел, я села вместо вахтерши, дала ей сотню, сказала: «Свидание, не могу дома… Брат, и все такое». Она как будто поверила. Пока то, да се…
– Все это я знаю, – перебил ее паралитик, – что они в квартире натворили?
– Да в общем‑то, ничего страшного. Цепочку дверную перекусили… в зеркале дырка. В нянькиной комнате один раз выстрелили. В подушку попали. А дальше ты их… ты им глаза отвел.
– Весьма точное определение: отвел глаза. Теперь они абсолютно уверены, что уничтожили нас и Десантовых тоже.
– Надолго ли хватит этой уверенности?
– Ненадолго. Но главное сейчас – выиграть время. День‑два, а если удастся, то и неделю. А там…
– Что же?
– Узнаешь в свое время.
Жуков и Седов брели по пустынным улицам. Оба курили, вяло передвигая ноги. Было еще темно, но прохладный ветерок предвещал скорое утро.
– Устал я что‑то, – сообщил Жуков, – словно мешки таскал, с чего бы?
– И я… – Седов сплюнул и щелчком отбросил окурок далеко в сторону. – Знаешь, у меня такое чувство, словно нужно что‑то вспомнить, такое важное, а вспомнить не могу. Вон бычок бросил, он пролетел, словно красная стрелка. И опять в башку ударило.
– Бывает, – равнодушно произнес Жуков, – особенно когда человека того… очень часто случается. Вроде привык, а все равно…
– Но классно ты их… – польстил старшему Седов.
– Чего уж тут классного. Мокруха, она и есть мокруха.
– С двумя объектами мы разобрались, а теперь еще остался старик этот, как его?
– Коломенцев, – подсказал Седов.
– Вот‑вот. Завтра нужно его сделать. И в Москву.
– Опять вдвоем пойдем?
– Нет. На этот раз ты один. А, Седов? Ты же хотел поработать, вот и действуй.
– Нет проблем, – сказал Седов без особого восторга. – Я не советский, я не кадетский… – пропел он. – Цыпленок тоже хочет жить… Прикончим этого старорежимного дедка.
– Все балаболишь, – прикончим! Прикончи сначала, потом песни пой, а то тебя самого, как того цыпленка…
– Все будет абгемахт, герр оберштурмбаннфюрер, и не нужно сцен.
– Балаболка, – усмехнулся Жуков. Напарник начинал ему нравиться.

– Классная бикса, – произнес вслух Валек и заскрипел зубами, вспомнив красотку, приходившую к сестре. – Лежишь тут!.. – Он осторожно потрогал свою рану, потом надавил сильнее. Вроде в порядке. Когда ходит, боли почти не чувствует, но вот сеструха… Она не позволяет подниматься и тем более выходить на улицу. А как охота прогуляться… На улице жара, но вечером… Ах, кайф! – он закатил глаза. Просто сказка. И тут вспомнил… Бля… Этот урод – старикашка, который его с моста скинул. Ведь ходит по земле, сука! А он – Валек – тут. На койке кантуется. Ах ты!.. Он принялся ожесточенно грызть ноготь большого пальца. Наверное, падла такая, считает, что примочил его, хихикает в кулак.
Злоба переполняла Валька, кровь требовала крови. Парень вскочил и, не обращая внимания на слабую боль в предплечье, забегал по комнате.
Как же его достать? Но ведь несложно подпасти. А адрес? Как будто он говорил, где живет. Вот только вспомнить бы. Кажись, на Пролетарской? А дом? Вроде бы семь? Или восемь? Нет, точно семь. Квартира? Да какая разница. Найдем. Там этого фраера лакшового, наверное, пацанва знает. Небось примелькался.
Он глянул на часы: без четверти четыре. Старик со службы приходит часов в пять. Вот тут его и мочи. Самое, как говорится, время. Может, попробовать? Чего он теряет.
Валек был из той категории людей, которые долго не рассуждают. Тем более не стал разводить базары на свой счет. Сказано – сделано. Молодец моментально собрался, достал из тайника финку и отправился во второй раз убивать мукомола.
Во дворе дома номер семь по улице Пролетарской стайка ребятишек играла в пристенок. Валек вразвалочку подошел к детворе и стал наблюдать за игрой. Вначале пацаны как будто его чурались, но потом, безошибочно опознав в нем уголовника, даже вдохновились присутствием старшего товарища. Они азартно лупили здоровенным царским пятаком о стену, но результаты оказывались неутешительными.
Валек сплюнул сквозь зубы так длинно и элегантно, что ребятишки, во всяком случае некоторые из них, завистливо вздохнули.
– Дай‑ка я, – сказал он после очередного неудачного броска. Подхватив пятак с земли, взвесил монету на руке и изящным движением впечатал ее в стену. Пятак, отскочив, упал почти рядом с кучкой серебряной мелочи.
– Ха! – с торжеством произнес Валек. – Учись, босота! – Он присел, растопырил ладонь и легко дотянулся большим и средним пальцами до горки монет.
– Разбить?
Ребятишки зачарованно молчали.
– Ты не ставил! – осторожно произнес самый бойкий.
– Солю! – Валек достал из кармана десятку и бросил на кон.
– Тогда ладно.
Валек, целясь в край, ударил пятаком по горке мелочи. Две трети монеток перевернулись на «решку».
– Учитесь, сявки, – небрежно произнес он.
– Так нечестно! – заорала ребятня.
– В натуре?! А ну‑ка ты, – он обратился к бойкому, – я, что, смухлевал?!
Тот оглядел своих приятелей.
– Все правильно, не базлайте!
– Ладно, – Валек усмехнулся, – не буду вам масть перешибать. Шпиляйте дальше. Только скажите‑ка мне, не знаете такого Коломенцева?
– Не‑а! – загалдела пацанва. – А он кто?
– Старик. Ну, такой, вроде интеллигент, высокий, седой… Ходит как кот.
– На мельнице который работает?
– Ну!
– В нашей квартире живет, – сказал яйцеголовый мальчонка с зеленой соплей под носом.
– Вожжи подбери, а то проглотишь, – усмехнулся Валек. – В какой квартире?
– Вон подъезд, на четвертом этаже, направо, – и сопливый указал рукой нужное направление.
– Бывайте, пацаны. – Валек махнул рукой и направился к подъезду.
– А червонец?
– Оставьте себе на мороженки.
Умиляясь собственной широте души, он бодро поднялся по грязной лестнице и остановился перед нужной квартирой, прищурившись, глянул на табличку со списком жильцов и количеством звонков. «Коломенцеву – 6». Рука было потянулась к кнопке, но Валек передумал и толкнул дверь. Она оказалась незакрытой. Где‑то в недрах квартиры раздавались возбужденные голоса, переходящие в крик. Валек прислушался. По воплям типа «Сама такая…», «Лахудра драная», «А ты – потаскуха» он догадался, что временное затишье на коммунальном фронте кончилось и вновь открыты военные действия. Впрочем, скорее всего, баталии здесь носили перманентный характер.
Стены полутемного коридора были увешаны многочисленными предметами старины: цинковыми корытами, допотопными велосипедами; здесь имелись даже лошадиный хомут и прочие атрибуты упряжи. Взгляд бывалого домушника равнодушно скользнул по всей этой рухляди. Навстречу попалась не то девчонка‑недомерок, не то старушонка.
– Коломенцев где живет? – спросил ее Валек.
– Третья дверь слева, – буркнуло существо, даже не подняв головы.
Двустворчатая дверь обрадовала. Отжать ее не составляло труда. Так и оказалось. Валек оглянулся. В бескрайнем коридоре было пусто. Он мгновенно прошмыгнул внутрь и проделал обратную манипуляцию. Теперь дверь снова была на замке.
Как и каждого, кто сюда попадал впервые, Валька поразило убранство комнаты, особенно кровать под балдахином.
– Ничего себе! – произнес он вслух. Взгляд упал на старинное кресло. Валек плюхнулся в него, пару раз подпрыгнул и вновь поднялся.
– И такие гады ходят по советской земле, – сказал он с омерзением.
Письменный стол заинтересовал еще больше. Он выдвинул несколько ящиков.
Ничего интересного в них не оказалось: какие‑то бумаги, книги, старые тетради. Но Валек нюхом чуял – есть здесь чем поживиться.
«Погоди, не суетись, – одернул он себя, – не за этим пришел… Когда дело провернем, тогда можно и пошарить, а пока не стоит». Он оглядел полки с книгами. Вид разноцветных корешков оставил его равнодушным, он только усмехнулся – ученый! Сейчас он разберется с этим ученым. Дождаться бы только. А где спрятаться? Да вот же – на барской кровати. Самое место… Эти портьеры, надо же! Кровать портьерами завесил!
Валек разулся, чтобы не оставлять следов, залез под балдахин и улегся в кровать, укрывшись одеялом.
Кровать оказалась мягкой и уютной, и Вальку вновь вспомнилась приходившая к сеструхе краля. Сейчас бы ее сюда! И покувыркаться!
Размышляя о времяпровождении со знойной девицей, Валек пригрелся и задремал. Разбудили его голоса. В комнате разговаривали двое.
«Вот зараза, – подумал Валек, – похоже, дело может сорваться. Кого там черт принес?» Он прислушался.
– А вы, собственно, кто? – в говорившем Валек узнал Коломенцева.
– Я? – второй голос был незнаком. – Я из краеведческого музея, моя фамилия Седов. Пришел к вам за консультацией. Наслышаны о вас. О ваших, так сказать, исторических изысканиях.
– И что же вам угодно? – доброжелательно спросил Коломенцев.
– А про революцию… Тема Гражданской войны. «Каховка, Каховка, родная винтовка…» – пропел неизвестный.
– О Гражданской войне? – удивился мукомол. – Да я, собственно… так сказать… Я, знаете ли, был по другую сторону баррикад.
– Это как? – не понял представитель краеведческого музея.
– Да очень просто. Не воевал я на стороне красных.
– Еще и лучше, – весело сказал Седов, – «Так за царя, за родину, за веру…» – вновь пропел он. – Расскажите о своих встречах с представителями белого движения. С Колчаком, например, или с Петлюрой…
«Экий музыкальный», – подумал Валек.
– Вы, товарищ, в своем уме? – тон Коломенцева стал ледяным.
– В своем, очень даже своем.
– А покажите‑ка документы?
– Пожалуйста. «Я достаю из широких штанин…». Вот мои документы. Довольны?
– Так, – растерянно сказал Коломенцев. – И что же в конце концов вам нужно?
– Мне нужны бумаги… Тетради, что ли? Ведь вы на днях получили тетради?
– Откуда вы знаете? Ах да…
– Мы все знаем, – строго произнес Седов. – Давайте, старичок, тетрадки, и расстанемся друзьями.
– Но ведь ваш товарищ, кажется, его фамилия Жданко, собственноручно отдал их мне, сказав, что они ему больше не нужны.
– Жданко погиб при невыясненных пока обстоятельствах. Скорее всего он стал жертвой преступления. И не вы ли организовали его смерть? а, господин белогвардеец?
– Но позвольте!
– Где тетради?!
– Ах, теперь уж все равно! Забирайте! – Послышался звук выдвигаемого ящика. – Они перед вами.
– Замечательно. Теперь вот еще что. Книга.
– Какая книга?
– Вон та, большая, на верхней полке.
– Зачем она вам?
– Вопросы здесь задаю я! Достаньте!
– Ну, бог с вами…

Загремели стулья, потом Валек услышал звук удара, приглушенный стон, и чье‑то тело рухнуло на пол.
Забыв про осторожность, Валек выглянул из своего убежища.
Неизвестный ему гражданин склонился над распростертым мукомолом.
«Вот тебе раз! – мгновенно пронеслось в голове. – Меня опередили. Этот, в костюме, грохнул старичка. Ах, ты!..» Но почему?! За что?! Ведь говорил: из музея. Может, урка? Не похоже. Какие тетради?! Что за базар?! Почему он прикончил мукомола? Ведь это его, Валька, дело.
Незнакомец выпрямился и направился к письменному столу. Коломенцев лежал без движения.
«Неужели угрохал, – продолжал лихорадочно размышлять Валек. Удивление внезапно перешло в досаду, а досада в злость. – Что же получается? Даже тут его опередили. Мужик этот попросил достать книгу с полки и, когда старый пень отвернулся, тюкнул его кастетом по голове. Ах ты, падла! Стариков мочишь, да еще втихую! Да кто ты такой?! Старик был мой! И я никому не позволю… Так. Ладно!
План созрел внезапно и был на удивление прост. Валек огляделся. В изголовье кровати на небольшой тумбочке стояла массивная бронзовая пепельница. Валек осторожно дотянулся до нее, взвесил на ладони. Как раз то, что надо. Он взглянул на будущего противника. Тот полностью ушел в свое дело, методично просматривая содержимое ящиков письменного стола.
Валек тихо спустил ноги на пол, встал и, крадучись, двинулся к человеку в светлом костюме.
«Светлый костюм» извлек из ящика какую‑то книгу и стал внимательно ее просматривать.
Валек замер.
Человек небрежно швырнул книгу на стол и вновь уткнулся в ящик.
Валек подкрался почти вплотную и занес пепельницу над головой незнакомца. В последнюю секунду тот, видимо, что‑то почувствовал и резко обернулся, при этом успев чуть отклонить голову в сторону. Удар пришелся, что называется, в край, то есть по касательной. Задел висок, зацепил ухо и обрушился на левое плечо. Незнакомец взвыл и мгновенно сунул правую руку за полу пиджака. Но Валек не стал ждать развития действий. Парень он был битый‑перебитый и реакцией обладал отменной. Почти не размахиваясь, он вновь обрушил пепельницу на голову незнакомца – и на этот раз попал куда надо. «Светлый костюм» кулем осел на пол.
– Нормалек, – довольно сказал Валек. – Будешь знать, гад, как стариков обижать! Ну‑ка посмотрим, что он носит за пазухой.
Валек отвернул полу пиджака.
– Ничего себе, дура! – он разжал кулак незнакомца и взял пистолет с длинным стволом. Подобного оружия ему видеть не приходилось.
– А сказал, что из музея… – укоризненно обратился он к бесчувственному телу. – Нехорошо, дядя! Кто же ты есть в натуре?
Из кармана была извлечена красная книжка с тисненной золотом надписью «Комитет государственной безопасности».
– Ох, ё…! – воскликнул Валек. – Ну, влип! Зачем же ты, урод, сюда пожаловал на мою голову. А… хрен с тобой! Где наша не пропадала. – Он сунул удостоверение в свой карман, пистолет за пазуху. Пригодится.
Что же дальше? Взгляд его упал на распростертого старика. Валек наклонился над Коломенцевым, перевернул его на спину. На голове мукомола кровоточила глубокая рана. «Светлый костюм» ударил его вовсе не кастетом, а рукояткой пистолета. Живой или мертвый? Валек взял Коломенцева за запястье. Пульс вроде есть.
– Эй, дед?! – Он потряс мукомола за плечо. – Дед, ты жив?!
Коломенцев не откликался.
Валек пошарил глазами по комнате, увидел графин, прямо из горлышка плеснул водой в лицо мукомола. Тот слабо застонал, дернул головой.
– Жить будешь, – заключил Валек, – сейчас на больничку, башку заштопают, и аля‑улю! – Он обернулся на кагэбэшника. Примочил он его крепко. Но все равно нужно спешить.
– Все, сматываюсь, – сказал он. Потом снова взглянул на Коломенцева.
А с этим что делать? Оставить тут. Но тогда ему – точно вилы.
Может, забрать с собой? Но как? Утащить на себе он не сможет. Поставить на ноги? Юшка вон из башки хлещет. Все же нехорошо бросать.
– Эй, старец? – снова потряс Коломенцева за плечо. – Вставай, война кончилась. Вставай дед!!!
Коломенцев открыл глаза. Взгляд его бессмысленно уставился на Валька.
– Ох, – простонал он.
– Не время кудахтать! – одернул его Валек. – Вставай, паразит.
Он снова плеснул водой в лицо мукомолу.
– Не надо, – чуть слышно произнес старик.
– Надо, не надо! Кончай канючить. Уходить, вот что надо…
Коломенцев наконец узнал Валька. Зрачки его заметно расширились, он попытался поднять перед собой руку, как бы защищаясь.
– Не нужно меня убивать, – прошептал мукомол.
– Да никто тебя уже не убивает. Вон тот тебя замочить хотел, – он кивнул на кагэбэшника, – а я его вырубил.
– Вы разве не вместе?
– Западло! Мы по разным дорожкам ходим. Тебе нужно быстрее сваливать.
– Куда?..
– Не знаю, но как можно быстрее. Эти шутить не любят. Есть у тебя бинт?
Коломенцев кое‑как поднялся, нетвердой походкой добрался до гардероба, извлек оттуда несколько пакетов.
– Сойдет, – сказал Валек, распечатывая пакет.
– Спирт или водку?
Коломенцев достал пузырек с прозрачной жидкостью.
– Так, дед, сейчас будет немножко больно. Садись.
Он раскупорил пузырек, понюхал содержимое.
– Сойдет. Подставляй башку. – И плеснул в рану спирта.
Коломенцев дернулся, застонал сквозь зубы.
– Ничего, нормально. – Валек вылил остатки спирта себе в глотку. – Извиняй, папаша. Нужно немножко расслабиться. О! Самое то! Теперь давай я тебя перевяжу. – Он сноровисто сделал перевязку. Голова мукомола стала напоминать одуванчик.
– Ну, дед, ты как Чиполлино, – продемонстрировал Валек некоторую начитанность. – Давай сваливаем отсюда.
– Куда же? – поинтересовался Коломенцев.
– А хрен его знает. Идем. Куда‑нибудь придем.
«Что же с ним делать? – размышлял Валек. – Может, к сеструхе? Заодно и башку его посмотрит, хотя он ее достал в свое время, но, с другой стороны… ведь человек же».
– У тебя, дед, шляпа есть? Помню, вроде была. Нахлобучь ее поглубже, и двигаем.
Коломенцев, словно неживой, выполнил приказание Валька.
– А с этим что будет? – кивнул старик на неподвижно лежащего человека.
– Тебе‑то какая разница? Пусть себе отдыхает. Оклемается, его счастье, а нет – сам напросился. Не переживай, дед!
– Заберите дневники, – попросил мукомол.
Валек подобрал разбросанные по полу тетради, и они поспешно покинули комнату.
– К сеструхе пойдем, она как раз со службы должна прийти.
– Но ведь я?.. Она меня, наверно, не приемлет.
– Не приемлет, – хмыкнул Валек. – А как же святой долг медицины – оказывать помощь больному? Ничего, Катя – она хорошая. Ты ей, конечно, немного кровь попортил, ну и что с того? Ведь не по злобе же? Все мы люди, все человеки, – как сказал какой‑то умник. Пойдем!

– Ага, – сказала Катя, узрев на пороге Коломенцева. – Так сказать, приятная неожиданность. Вот кого я давно не видела…
– Его ранили, – пояснил Валек.
– Кто же?
– Один… – Валек нагнулся к уху сестры, – кагэбэшник.
– Кого я вижу! – весело сказал муж Кати, Володя. – Этот гражданин как будто интересуется родословной нашего семейства. Помню, помню, обычно он является не совсем кстати. А сегодня как раз выбрал подходящее время для визита.
– Ладно, оставь, – одернула мужа Катя, – он, видишь ли, ранен.
– Ранен?! Да кто его, беднягу?
– Пойдемте, я вас посмотрю, – предложила Катя, не обращая внимания на реплику мужа.
Она осторожно забинтовала рану.
– Довольно глубокая, чем это вас?
– Пистолетом, – пояснил Валек.
– Даже так?! А что, в конце концов, случилось?
– Ты понимаешь, – начал объяснять Валек, – сижу я у него, дожидаюсь, и тут…
– А ты как туда попал?
– Хотел его замочить, – откровенно признался Валек. – Как говорится, сидел в засаде. И тут его начали убивать… Я и вылез.
– А чего ты не подождал, ведь и ты хотел того же?
– Не привык чужими руками жар загребать. Уж извини. Да и вообще, чего‑то жаль его стало. Может, я и не прав. Но не мог, знаешь, по‑другому поступить.
– И молодец, – одобрила его действия сестра. – А пока выйди. – Катя осмотрела рану. – В принципе, лучше показаться хирургу, но это, я думаю, не совсем безопасно. Поэтому я постараюсь сама… Сначала нужно остричь волосы вокруг раны. – Она осторожно дотронулась до головы ладонями.
– Расслабьтесь.
До той минуты напряженный как струна, Коломенцев неожиданно для себя обмяк, словно хватанул стакан водки. Но ощущения были совсем другие. Он вдруг почувствовал странное, давно забытое чувство покоя, словно не испытал совсем недавно столь ужасных потрясений. Мягкие нежные прикосновения заставили вспомнить детство, мать, сестер… жизнь словно сделала невероятную петлю и вернула его на шестьдесят лет назад.
Руки Кати творили чудо. Реальность куда‑то исчезла, неясные образы сплетались, словно струи разноцветного дыма. Когда‑то в молодости Коломенцев несколько раз посетил китайскую опиумокурильню в Шанхае, мукомол не любил об этом вспоминать, но все казалось донельзя похожим на те недавние ощущения. Душа как бы отделилась от тела и отправилась в странствия, но не в причудливый мир, населенный фантомами и ускользающими тенями, а в прошлое, то самое прошлое, которое, казалось, безвозвратно кануло в небытие.
Зеленая, расцвеченная пестрыми цветами лужайка неподалеку от дома, ярко светит солнце, он и сестры играют в серсо. Девочки бросают легкие обручи, а он ловит их деревянной шпагой. Тут же рядом мать… Совсем молодая, в легком белом платье, стоит, держа над головой кружевной зонтик, и внимательно следит за игрой, заразительно смеется. Причина – он. Неловко взмахнув шпагой, мальчик поскальзывается и со всего маху падает в высокую траву. На глазах у него слезы, и мать, продолжая улыбаться, достает из соломенной корзиночки красное яблоко и вручает сыну.
Новые воспоминания. Берег пруда. Он, совсем маленький, вместе с женщинами в дощатой купальне. Сквозь щели пола поблескивает нефритовая вода, закутанные в простыни тела, вот мать сбрасывает покрывало и бросается в пруд. Всплеск, из камышей вспорхнула дикая утка. Гувернантка, косясь на мальчика, осторожно спускается по осклизлым ступеням в воду, маленькие острые грудки покрылись мурашками, худощавое стройное тело словно просвечивает в солнечных лучах. «…А бела, как сметана; очи светятся, словно две свечки», – возникают в памяти пушкинские строки.
Даже томительно‑сладостное чувство, что пережил мальчик в эту минуту, возвращается к нему с прежней силой.
Острая боль электрическим разрядом подбросила тело. Он дернулся и застонал.
– Тише‑тише! – успокоила его Катя. – Еще немного, потерпите…
– Что это? Как? Почему? Я готов терпеть сколько угодно, только верните!.. верните!..
– Хорошо, я попробую. Сидите спокойно.
Катя осторожно обрабатывала рану, а сама думала про Коломенцева, едва сдерживая слезы. Она – жестокосердная, какой себя всегда считала, сейчас растрогалась, словно сентиментальная барышня. С чего бы это? Пожалела старичка! А ее – Катю – кто‑нибудь когда‑нибудь жалел?! Всю сознательную жизнь она только и делала, что старалась выжить в этом жестоком мире. С отрочества, с того самого дня, когда пробирка с реактивами взорвалась в лицо химичке, она дала себе слово никого никогда не жалеть. Ей сделали больно, она должна отплатить той же монетой. Жалеть можно только родных: брата, мужа, своего ребенка. Все остальные – враги! И теперь старик, к которому до сих пор она не питала расположения, а наоборот, хотела сжить со свету. Ведь в тот раз, когда она толкнула его в петлю, только случайность помешала ей закончить задуманное. Или на мосту…
Катя покривила душой, сказав Станиславу Донскому, что все произошло без ее участия. Помогала брату, чего уж там… Еще как помогала! Катя поморщилась.
Старик, конечно, одинок, несчастен и беззлобен – это она уже поняла. И в ее жизнь он влез не со зла, а так, по глупости. И не только в ее жизнь. А может быть, нет? Казалось, его сознание открыто, словно ладонь. Ладонь с ее буграми и линиями, на которой понимающий может прочитать вехи судьбы. И все же!.. Где‑то в самой глубине, в сумрачных недрах запрятано нечто, чего она понять никак не может. Это нечто заперто на замок. Похожее она уже встречала совсем недавно. Точно! Старуха в доме Донских. Ее сознание было тоже заблокировано. Тогда она решила, что это работа Станислава. Правда, старухин разум был закрыт совсем по‑другому. Он напоминал маленький стальной сейф. Ни одна мыслишка не просачивалась из него наружу, а с Коломенцевым иначе. Его сознание представлялось ей хрустальным шаром, заполненным яркими разноцветными горошинами. Потряси шар, и цветные искры начнут кружиться, подхваченные вихрем памяти. Здесь перемешалось веселое и грустное, доброе и трагическое. Но нет‑нет да и мелькнет на стенках шара черное непрозрачное пятно, появится и тут же исчезает.
А может быть, все ее попытки покончить с мукомолом потому и не удались, что он находится под чьей‑то защитой, более мощной, чем ее собственная сила. И этим же объясняется, почему Валек, вначале вознамерившийся убить старика, на этот раз исключительно по своей инициативе внезапно переменил свое отношение к нему?
Нет! Не может быть! Это она уже хватила! Кто его может защищать? Паралитик? Ему это не нужно, да и она сейчас же ощутила бы его присутствие.
Коломенцев блаженно похрюкивал, ему виделись какие‑то сладостные грезы. Катя сконцентрировалась и вложила все силы в последний прорыв в чужой разум.
Пятно как будто приняло более конкретное очертание, но так и осталось вне досягаемости.
– А что, если он и сам не знает, что им управляют? Ведь и она умеет так делать. Кто‑то когда‑то вложил в него определенную программу. Эта программа заставляет следовать определенной схеме. Но если это так, то неизвестный субъект значительно, даже неизмеримо сильней, чем она или, скажем, Станислав. Ведь действие их внушения не распространяется надолго, его всегда можно распознать, да и не могут они контролировать совокупность случайностей, которые определяют жизненный путь человека.
Станислав несколько раз повторил: мол, хочет разобраться, что вообще происходит, кем и для чего задумано. Ей, честно говоря, до сих пор было все равно, лишь бы оставили в покое. Она не верила в существование Плана и считала, что происходящее не имеет четкой взаимосвязи, но теперь ее взгляды поколебались. Нужно посоветоваться со Станиславом или не стоит?
Катя кончила обрабатывать рану, туго перебинтовала голову и вывела Коломенцева из гипнотического транса.
– Что же вы дальше делать будете? – поинтересовалась она.
– Не знаю. – Коломенцеву, казалось, было наплевать, что с ним может случиться. Он находился под впечатлением пережитого. – Как это возможно? – испуганно спросил он у Кати. – Гипноз?
Она пожала плечами:
– Можно называть и так. Дело сейчас не в этом. Вашей жизни грозит опасность.
– За последнее время моя жизнь не раз подвергалась опасности, – грустно усмехнулся Коломенцев.
– И все же вам нужно исчезнуть из города.
– Мне в общем‑то некуда бежать. Да и смысл? Все равно найдут.
– Как же они вышли на вас?
– Надо думать, доложил этот рыжий молодец – Жданко. Кстати, неудавшийся убийца сообщил, что парень как будто погиб.
– Он не соврал, – подтвердила Катя.
– Как же это случилось?
– Попал под паровоз.
– Случайно?
– Да как вам сказать… Не совсем.
– Да бог с ним. Объясните лучше, с чего это вы проявляете ко мне участие?
Катя слабо улыбнулась:
– Вы отказываете мне в милосердии? Но ведь я медик.
– Только поэтому?
– Откровенно говоря, я чувствую себя виноватой перед вами. Тот, первый раз, когда вы в булочной залезли в сумочку к женщине, да и второй, на мосту… Признаюсь, не обошлось без моей «помощи».
– Значит, я все‑таки прав?
– В чем?
– Ну в том, что вы умеете управлять чужим разумом.
Катя внимательно посмотрела на Коломенцева.
– Управлять, – уж слишком громко сказано. Я могу внушить определенные мысли или подтолкнуть к нужному мне действию. Но, откровенно говоря, и сама не знаю, насколько далеко простираются мои возможности. Действия в отношении вас продиктованы прежде всего личной безопасностью семьи. Да поставьте себя на мое место. Неужели вы бы не прореагировали так же, как я, если бы в вашу жизнь лезли безо всяких церемоний. Мои способности в данном случае не играют роли. Я – обычный человек и хочу, чтобы меня не трогали. Но, чувствую, не получится. События разворачиваются. Эти люди, которые хотели убить вас…
– Один человек, – перебил ее Коломенцев.
– Их двое. Они также намерены уничтожить и нас. Меня с братом и Донских.
– Даже так!
– Именно. Конечно, можно и их… Того… Но приедут новые. В живых нас не оставят. Впрочем, как и вас.
– Что же делать?
– Как я понимаю, есть два пути. Можно бежать. Уехать, затеряться, сменить в конце концов имя… Это сложно и не особенно надежно. Все равно рано или поздно найдут. Но есть и второй путь: обыграть их, приняв навязанные правила игры. Действовать их методами. Рыжий лично на меня произвел приятное впечатление. Нормальный парень, но затесался не в свое дело. Сидел бы в Москве… Ладно. И вот вы тоже. Я никак не могу понять вашу роль во всем этом деле. Кто вы? Зачем вам это нужно? Я не верю в случайность. Возможно, вам кажется, что вы действуете по наитию. Может, имело место нечто такое, что все объясняет?
– В последнее время я и сам об этом много думал. Особенно после встречи с рыбаком…
– С каким рыбаком?
– Когда я ездил к человеку, обнаружившему дневники, к Олегову, я случайно на озере познакомился с одним стариком. То есть я встречал его и раньше, но никак не мог подумать, что и он причастен к данной истории.
– Нельзя ли поподробнее об этом человеке?
– По возрасту он одних со мной лет или чуть постарше. На первый взгляд, совершенно рядовой субъект, так сказать, – из народа. Но это только на первый взгляд. Оказалось – совсем не прост. Такого мне наговорил, что волосы дыбом встают.
– Например?
– Ну, например, что он – агент гестапо или еще какой‑то фашистской секретной службы, засланный в Россию именно с целью приглядывать за детьми, привезенными из Праги. Кстати, он сказал мне, что детей не двое, а четверо. Кроме того, по словам старика, его фамилия Чекмазов, именно он инициировал события, наведя этого историка – Олегова – на дневники. А уж от Олегова все и пошло.
– Все пошло не только от Олегова, – возразила Катя. – Наш покойный знакомец – Жданко, да и новая парочка убийц явились безо всякой связи с находками Олегова.
– Вы так думаете?
– А у вас другие сведения? Жданко мне рассказывал, как будто в Праге нашли некие бумаги, проливающие свет на наше происхождение. Как будто бумаги эти – донесение или рапорт, датируются тридцать девятым годом.
– Но появились они именно сейчас, как и дневники Пеликана. Почему именно сейчас? А не раньше или позже?
– Станислав Донской тоже считает, что бомба имеет два запала, – задумчиво произнесла Катя. – Хорошо, продолжайте. Что еще говорил этот рыбак? Как он объяснял, почему выбрал именно данное время?
– Ничего определенного он не сообщил, сказал только, что хотел активизировать события. Неясно говорил о Донских: мол, разбогатели с помощью сверхспособностей, про вас…
– А про меня что?
– Вроде вы расправились с некими уголовниками, причем очень жестоко: разорвали их собаки… Что‑то в этом роде.
– Так, – сказала Катя, – так. – Она прикусила губу и сощурилась. – Дальше!
– Потом он сказал, что вначале принял меня за Посланца.
– Какого Посланца?
– Якобы Пеликан часто говорил, что должен прибыть Посланец.
– Так он был знаком с Пеликаном?
– Выходит, что так. Но, по его словам, на Посланца я не похож…
– Почему не похож?
– Ну, какой я Посланец?! Если бы я был действительно им, то, наверное, знал бы об этом. Хотя…
– Что, хотя?
– В последнее время мне кажется, что я попал в Тихореченск вовсе не случайно.
– Объясните?
– Я и сам толком не могу сформулировать причины такого чувства. Как будто нечто произошло. Пытаюсь вспомнить – и не могу.
– Ладно, оставим это. Что еще вам говорил тот человек?
– Главное – зачем он со мной вступил в контакт. Попытка завербовать меня к себе в помощники, так сказать, в подручные. Но я ответил, что с германскими шпионами сотрудничать не намерен. С тем и откланялся.
– Возможно, что и зря отказались.
– Почему зря? Я действительно не собираюсь с ним сотрудничать.
– Так вот! – твердо произнесла Катя. – С ним обязательно нужно увидеться. Конечно же, он знает больше, чем говорит. У вас есть его адрес?
– Не удосужился узнать. Но я часто его встречаю. К примеру, когда мы с вашим братом… Там, на мосту…
– Он и там присутствовал?!
– Ну да. И в поезде я его неоднократно встречал.
– Интересно. Хорошо. Так вот. Вы отправитесь в это самое Забудкино и постараетесь разыскать этого Чекмазова. Поговорите с ним, скажите, что передумали и готовы сотрудничать…
– Но я…
– Не перебивайте. Соглашайтесь на все, я думаю, от этого зависит не только наша, да и ваша жизнь, но и… – Она осеклась. – Вас будет сопровождать мой братец. Он не отойдет от вас ни на шаг. Если этот Чекмазов будет выражать недовольство, твердо стойте на своем: Валентин обязательно должен быть при вас. Можете рассказать Чекмазову про рыжего и про ваши последние приключения. Вообще можете говорить ему все.
– Но как же? Я вовсе не желаю. Этот человек мне несимпатичен.
– Придется пересилить себя. Я, конечно, могу вас заставить иным способом, но не хочу. Так что лучше всего действуйте осознанно. Кроме того, вам необходимо исчезнуть из города, вот в Забудкине и посидите.
– А если я его не встречу?
– Рано или поздно он там появится и, скорее всего, сам найдет вас. Снимите комнату и поживите. Денег я дам.
– Деньги у меня есть, – обиженно произнес Коломенцев.
– Вот и отлично. А можете у своего приятеля остановиться. Кстати, что он за человек?
– Это вы про Олегова? – Коломенцев смутился. – Дело в том, что мы с ним, как бы это сказать помягче, поругались.
– Из‑за чего же?
– У меня с его женой… как ни странно, случился небольшой роман.
– И вы, что же, сами признались ему в этом?
– Как можно. Это она сказала… Глупо, конечно.
– Да уж. Так что за человек Олегов?
– Такой… Типичный интеллигент. С комплексами, трусоват, да и подловат к тому же. Это он рассказал обо мне Жданко. Тот напугал его всякими карами, ну Олегов и не выдержал. А вообще‑то он сам нашел меня через одну старушку.
– Старички, старушки… Кто такая?
– В библиотеке работает. Моя хорошая знакомая. Очень почтенная женщина, старой, так сказать, закваски. Дело в том, что я попросил ее, – если кто будет интересоваться оккультной темой, адресовать такого человека ко мне.
– Вот как? И многих она адресовала?
– Только Олегова. Он нашел дневники Пеликана, заинтересовался, все‑таки историк, пришел в читальный зал… Марта Львовна и направила его ко мне.
– А вот с его женой?.. Это как же получилось?
– Я что же, должен и об этом рассказывать?
– А почему нет?!
– Но ведь это некрасиво!
– Я вас не спрашиваю о деталях. Мне интересно, как все развивалось.
– Получилось совершенно неожиданно. Я даже и повода‑то никакого не давал.
– Она, что ли, проявила инициативу?
– Давайте оставим эту тему.
– Давайте. И все же пару слов про Олегова. Вы считаете его случайной фигурой?
– Конечно! Никаких сомнений.
– Ладно, закончим. Итак, вы прямо сейчас отправляетесь с Валентином на вокзал. Последний пригородный поезд отходит, по‑моему, часов в десять, у вас в запасе не так уж много времени. Валентин! – позвала она.
Валек явился на зов, словно верная собака, даже язык от усердия высунул.
– Вот что, братец. Поедешь с нашим новым другом на дачу. Поживешь там, сколько нужно будет. Я думаю, ты понимаешь, в городе вам оставаться нельзя. Но главное не в том, что вам нужно скрыться. Необходимо найти одного человека. Он знает, кого. Твоя задача – быть всегда при нем. – Катя кивнула на Коломенцева. – Особенно когда найдете этого человека. Ты понял?
– Ну!
– Отправляйтесь.
– А ты?
– Сейчас не во мне дело. Найдете этого человека, там видно будет. Но это сейчас очень важно.

ГЛАВА 20

А что же происходило с другим действующим лицом нашего повествования, с тем самым Егором Олеговым, о котором столь заинтересованно расспрашивала Катя? В тот самый день, когда Коломенцев и Валек пережили невероятную опасность, историк спозаранку отправился в библиотеку. С чего это его потянуло в сей очаг культуры? А вот с чего. Измена жены – да еще с кем! – со стариком, – потрясла аспиранта кафедры истории КПСС до глубины души. Более того, ну повинись перед ним Людмила, ну хотя бы соври, что стала жертвой насилия, ему было бы много легче. Но неверная жена обставила все так хитро и подло, что выходило – он, именно он – виновник ее непристойного поведения. «Черствость, холодность, занудство…» – припомнились ему слова жены. Это он‑то зануда?! Бред! Если бы он был занудой, разве тянулись бы к нему дети? Ведь они его любят: и Танечка, и особенно Васька. Мальчишка льнет к отцу. При воспоминании о детях на глазах Олегова выступили слезы. «И какова?! – Он снова вернулся к поведению жены. – Сразу же заговорила о разводе. Если вот так, без прелюдий, без оправдания, значит, не любит! А в свое время сколько слов… Все лгала!..» Так угрюмо размышлял историк, в одиночестве пребывая в пустой квартире. У него и мысли не рождалось вернуться на дачу. Все кончено! Любовная лодка… – ну и так далее.
Кроме того, к горечи утраты добавилась и постоянная изжога от потребляемой в больших количествах консервированной пищи. В основном подобной пищей являлись различные виды рыбы в томатном соусе, как то: килька в томатном соусе, лещ в томатном соусе, щука в томатном соусе и даже сом в томатном соусе. Все это запивалось чаем, то дегтярно‑черным, то жиденьким, напоминающим по цвету прокисшее пиво. К сожалению, историк не умел рассчитывать количество заварки. Но Олегов мужественно переносил томатно‑рыбную диету, вспоминая слова неверной жены: «Только и слышно: поесть, поесть…»
«Лучше я скончаюсь от избытка фосфора в организме, чем явлюсь на поклон в Забудкино», – размышлял он без тени юмора. Однообразное меню еще кое‑как было можно перенести. Но как перенести одиночество?! Жара, пыльный город увеличивали дискомфорт.
Лучшее спасение от скуки – работа, вспомнил историк чье‑то изречение. Не начать ли заниматься давно заброшенной диссертацией? Но институтская библиотека, как он уже убедился, не работала. Придется сходить в «публичку».
Егор отыскал в куче нестираного белья более‑менее чистую рубаху, критически оглядел мятые брюки, решив, что сойдет. Носки по случаю жары он решил не надевать. Прикрыл лысину соломенной шляпой и отправился в путь.
После уличного зноя прохладные залы библиотеки навевали мысль об оазисе. Эх, если бы поселиться прямо здесь – грустно размышлял Олегов – рядом с величайшими творениями человеческого духа. То‑то было бы покойно! Однако библиотеки пока еще не были приспособлены для проживания отдельных индивидуумов. Нетвердой поступью он вошел в читальный зал. Здесь не было ни души. Олегов достал из кармана длиннейший список литературы, подошел к стойке выдачи книг и громко кашлянул.
Из недр хранилища выплыла приятная старушка, которую аспирант тотчас же узнал. Это была милейшая Марта Львовна, та добрая женщина, которая помогла ему в прошлый раз выйти на след подлеца‑мукомола. Лучше бы она этого не делала.
– Добрый день, – приветствовала она Олегова. – Как поживаете? Удалось ли что‑нибудь разузнать?
– Это вы о чем?
– Да об Игоре Степановиче. Ведь в прошлый раз вы интересовались оккультной литературой. Я вас хорошо запомнила и направила к нему – к Коломенцеву.
– На мое несчастье, – неожиданно для себя признался Егор.
– А что случилось? Да на вас лица нет!
– Ох! – вздохнул Егор. – За это время столько всего произошло.
– Да неужели? А я ничего не слышала.
– Откуда вам‑то услышать. Впрочем, это не имеет никакого значения.
– Да как же не имеет?! Я вот вижу, вы не в себе. И чувствую, вроде и моя вина в этом есть. По вашему не особенно любезному тону. Так уж поясните, если это, конечно, возможно.
Олегов сорвал с головы шляпу и нервно закомкал ее в руках.
– Не знаю, как и начать…
– Не тушуйтесь. Расскажите все как есть, облегчите душу. Я отчетливо вижу, вы страдаете.
– Понимаете, – сбивчиво заговорил Егор, – я пошел… Нет. Не с этого. Мы вместе… Опять не то! – Он сглотнул слюну и всхлипнул.
– Да вы, сударь, вовсе не в себе. Пойдемте со мной, сюда, за стеллажи. Идемте, не стесняйтесь. Здесь и посидим, никто мешать не будет. Поведаете мне все, что с вами случилось.
Старушка взяла Егора за руку и как ребенка повела его за собой в глубины книжного царства. Он покорно следовал за ней, в глубине души осознавая, что давно пора с кем‑нибудь поделиться своим горем.
Марта Львовна привела его в какой‑то крошечный закуток, где было совершенно темно, усадила за столик, зажгла лампу под зеленым абажуром и уселась рядом.
– Рассказывайте! – настойчиво сказала она, продолжая сжимать ладонь историка.
– Мне изменила жена, – просто сказал Егор.
– Что вы?! – всплеснула пухлыми ручками библиотекарша. – Не могу поверить.
– Да вы же ее не знаете! – вырвалось у Егора.
– Ну и что ж. Зато я знаю вас.
«Откуда она меня знает, – подумал историк, – второй раз в жизни видит…»
– Да, я вас знаю, – продолжила Марта Львовна. – И дело не в том, что мы едва знакомы. Людей я распознаю с первого взгляда и, поверьте, составила о вас определенно устойчивое мнение. Такому человеку, как вы, жена изменить не может.
– Почему это? – опешил Егор.
– А по благородству. Да как же можно?!.
– А вот изменила! – ожесточенно произнес Егор. – Сама призналась… И знаете с кем? С Коломенцевым!
Старушка всплеснула руками.
– Что вы такое говорите?! Да Игорь Степанович – чистейший человек. Таких теперь не встретишь! Он не мог!
– Значит, она могла, – веско сказал Егор.
– Горе‑то, горе…
– Нет, вы погодите! – вскричал историк. – Чистейший, благороднейший!.. Почему тогда?.. И ведь мы в браке не первый год, детишки имеются, а она: «Скучный… нудный…» – это я, значит, скучный.
– Н‑да, – сказала Марта Львовна с величайшим сочувствием, – подлинная трагедия. Погодите‑ка минутку… – Она сорвалась со своего места, затопала, как сердитый ежик, но тотчас вернулась, держа в руках бутылку коньяка и тарелочку.
– Вот держу на случай, если у кого сердце прихватит… Нет, знаете ли, средства лучше рюмки хорошего коньяка. Этому меня покойный батюшка еще в детстве научил, царствие ему небесное. Сейчас, голубчик, не волнуйтесь. – Она поставила на столик две рюмки, сноровисто раскупорила бутылку, налила по полной.
– Давайте‑ка.
Несколько изумленный Егор машинально взял рюмку и проглотил обжигающую жидкость.
– Закусите вот апельсинами. Консервированные, из братского Китая. Превосходно освежают.
Олегов взял дольку. Апельсины и правда были хороши.
– Теперь еще по одной, – всегда нужно для разговору сразу две замахнуть. Батюшка покойный часто повторял: «Первая – колом, вторая – соколом…» Правда, это он про водку говорил…
Выпили по второй. И, странное дело, Егору неожиданно полегчало. Было ли это следствием употребления алкоголя, или причиной тому явилась добрая женщина, отнесшаяся к беде Егора, как к своей собственной.
– Спасибо вам, – растроганно произнес он.
– Да за что спасибо? Лучше расскажите.
И Олегов принялся рассказывать о своих мытарствах. В ходе повествования милейшая женщина то всплескивала ручками, то прикладывала пухлую ладонь ко рту, то издавала невнятные звуки, видимо, выражавшие негодование.
– Вот и все, – сказал Егор, наполняя рюмки. – Нет повести печальнее на свете…
– …чем повесть о минете в туалете, – скороговоркой произнесла Марта Львовна и лихо выпила свою рюмку, не дожидаясь Егора.
– Что такое – минет? – полюбопытствовал историк.
Но библиотекарша не стала разъяснять незнакомый Егору термин.
– Знаете что, – сказала она, – не расстраивайтесь. Поезжайте в Забудкино и набейте вашей жене морду.
– То есть как?! – опешил интеллигент.
– А вот так! Мужчина вы, в конце концов, или нет?! Что же, всю жизнь будете питаться консервами? А дальше что?! Гибель! Вот вы обвиняете Игоря Степановича, а при чем тут, собственно, он?
– Как то есть при чем? Ведь он…
– Да он ли? Вы прикиньте. Коломенцев – старик. Он, конечно, умеет подать себя, поволочиться за дамами. Но в данном случае, кажется мне, вовсе не он проявил инициативу. Вашу супругу тоже можно понять. Вы перестали видеть в ней женщину, а она молода, привлекательна… Она жаждет… чувств.
– Тут вы, пожалуй, правы, – согласился несчастный рогоносец.
– Именно, мой друг, именно! Ницше говорил: «Идя к женщине, бери с собой плеть». Вот и вы должны продемонстрировать супруге свой норов. Вы не хлюпик, а господин, повелитель, самец, в конце концов. Отправляйтесь на дачу, набейте ей морду – и увидите: все встанет на свои места. Да будьте посвирепее! Отстегайте ее ремнем, только не в присутствии детей.
– Я, надо сказать, Ницше не читал. Но чувствую, что он хотя и реакционный философ, но в данном случае прав, – заявил Егор.
– Вот именно, – подтвердила библиотекарша.
– И я готов прямо сейчас отправиться в Забудкино и доказать… Доказать… Чего же я хочу доказать?
– Что вы – мужчина.
– Точно! – Олегов поднялся со стула и нетвердо шагнул в темноту.
– Погодите, еще не время. Успеете. Давайте лучше выпьем. А вот теперь скажите мне, что с Коломенцевым еще произошло, кроме адюльтера.
– Адюльтера? – переспросил Олегов. – Это еще что такое? Ах да… Что произошло – точно не знаю. Там из‑за этих тетрадей какой‑то сыр‑бор разгорелся. Приехал некий субъект из Москвы. Как видно, из органов… Заинтересовался тетрадями этого Пеликана. Как уж им стало известно?..
– Да они все про всех знают, – отозвалась Марта Львовна, – служба такая.
– Этот парень, рыжий, такой неприятный, нужно сказать, тип. Хоть и молодой, но наглый… Оно и понятно, ведут себя как опричники… Хотя, конечно, имеют на это право. Интересы государства, и все такое прочее… Короче, я пришел к Коломенцеву разбираться по поводу жены… И этот пожаловал, кажется, его фамилия Жданко. Поднадавил на вашего Коломенцева и забрал у него дневники Пеликана. Да и правильно сделал, что забрал!
– Это почему же?
– Зачем Коломенцеву эти дневники? Если они представляют интерес для государственных служб, так и должны быть у них.
– И что же, Игорь Степанович безо всяких и отдал?
– Да можно так сказать. Наложил в штаны от страха… Это не то, что чужих жен соблазнять.
– И еще я вас хотела об одном спросить… Когда вы в этом своем Забудкине прохлаждались, не встречали ли одного человека? Как бы его получше описать… Немолод, даже очень немолод. На вид простоват. Постоянно ходит с рыболовными снастями. Кажется, они называются удочками.
– Рыбак?
– Вот‑вот. Именно рыбак. Он там в ваших местах рыбу частенько удит.
– Одного человека, похожего на ваше описание, я встречал и даже с ним разговаривал. Он мне рассказывал, помню, как ловить ту или иную рыбу. Толково довольно объяснял.
– Замечательно. Так вы поедете в Забудкино?
Олегов задумался. В голове его царил сумбур.
– А вы все‑таки поезжайте, – посоветовала библиотекарша. – Для собственного успокоения. Иначе помрете от сухомятки. Отправляйтесь сегодня же. И последуйте моим советам. И вот еще что. Я бы хотела попросить вас об одном одолжении. Если встретите этого старичка‑рыболова, передайте ему посылочку, – она протянула Егору продолговатый пакет. – Здесь книга, которую он просил достать.
– А что за книга? – полюбопытствовал историк.
– Справочник рыбака‑любителя, что же еще его может интересовать?
– А если я его не встречу?
– И не беда. Не встретите, и не надо. Вернете посылку мне. Договорились?
Олегов пообещал доброй Марте Львовне выполнить ее просьбу и поднялся.
В голове его изрядно шумело, но идея вернуться на дачу глубоко засела в сознании. Он распрощался с библиотекаршей и отправился восвояси.

Коломенцев и Валек вошли в вагон пригородного поезда за пять минут до отправления. В вагоне было довольно много народа, люди возвращались в пригородные поселки и станции: кто с работы, кто из гостей, а иные ехали на дачи. Большинство, устроившись на жестких скамьях, дремало, кое‑кто читал газеты или книги. Имелось среди пассажиров и несколько подвыпивших мужчин, оживленно разговаривающих и жестикулирующих.
Оба наших героя молча сели на свободные места и задумались, каждый о своем. Беседовать было особенно не о чем. У Коломенцева сильно болела разбитая голова, и мукомол то и дело морщился, едва сдерживая стон, а Валек равнодушно глазел по сторонам. Он особенно не задумывался над тем, что происходит. Раз сестра сказала – нужно уехать из города – значит, так и надо. В последнее время Валек вообще во всем полагался на Катю.
Поезд тронулся, народ как‑то вдруг зашевелился; встрепенулся и Валек.
– А что, папаша, жить‑то мы где будем? Или как партизаны в лесу?
Коломенцев пожал плечами. В данный момент это его нисколько не волновало.
– Приткнемся где‑нибудь, – сказал он равнодушно.
– Приткнемся‑то приткнемся, – не отставал Валек, – ну а дальше что? Хаванина, правда, есть, – он легонько пнул стоящую у ног сумку, – сеструха собрала… Но вот бутылочку не положила, а ведь как было бы хорошо с устатку, так сказать. Вон, гляди, – он кивнул на подвыпивших мужчин, – как веселятся. И тебе не вредно. Враз полегчает.
– Не стоит, – односложно отозвался мукомол.
– Как пожелаете, а все‑таки…
Они вновь замолчали. Коломенцев бессмысленно таращился в окно, Валек разглядывал пассажиров. Народ постепенно выходил, в вагоне стало просторнее. Внимание Валька привлек сидящий в углу вагона молодой человек явно научного вида. Он был в шляпе и круглых очках, однако, судя по безмятежно открытому рту, из которого свисала ниточка слюны, находился в приподнятом состоянии. Рядом со спящим стояла объемистая авоська, в которой поблескивало стекло бутылки. Мысль о том, что желательно бы выпить, не покидала Валька. Но где найдешь магазин? Когда они приедут в это чертово Забудкино? Ну, через час. К тому времени все уже будет закрыто, если там вообще имеется торговая точка. А у этого паренька в сетке явно пузырь. Может, позаимствовать?
Валек огляделся. Обстановка складывалась подходящая. Он встал, прошел через весь вагон в тамбур – покурить. Проходя мимо спящего, цепко вгляделся в его лицо. Гражданин в шляпе безмятежно похрапывал.
Валек для вида потоптался в тамбуре, потом снова вернулся в вагон, но не на свое место, а опустился рядом со спящим. Он легонько толкнул его плечом. Неизвестный даже не пошевелился.
Тогда Валек с нарочитой развязностью заговорил, обращаясь к пьяному:
– Ну, ты чего, Коля? Мы тебя ищем, ищем. А ты вот где уселся. Нехорошо, Коля, нехорошо. И пузырь зажал. Зачем ты его зажал, Коля?
Валек бесцеремонно залез в авоську неизвестного гражданина, достал оттуда бутылку коньяка и взвесил на ладони.
– Хорош! Такое добро закроить хотел. Ну да ладно. Отдыхай, Колек.
В сетке кроме продуктов лежал длинный тонкий бумажный пакет. Валек достал и его, обернул пакетом бутылку и вернулся на свое место. Коломенцев все так же равнодушно продолжал смотреть в окно.
– Вот, достал! – победоносно произнес Валек, протягивая бутылку мукомолу.
Коломенцев искоса взглянул на коньяк.
– Интересно, где же?
– Купил у какого‑то ханыги. В тамбуре.
– Чего же он сам ее не выпил?
– Говорит, не употребляю такую гадость, клопами, мол, пахнет. Ну дал я ему на беленькую, а эту забрал себе. Спер, наверное, где‑то…
– А это что? – Коломенцев кивнул на пакет.
– Черт его знает. В него завернуто было.
Мукомол поднял пакет и повертел его в руках.
– «Передать Чекмазову в руки», – прочел он надпись на пакете. – Где ты это взял?
– Я же говорю, – окрысился Валек, – дали вместе с бутылкой. – Чего ты ко мне привязался, папаша!
– Кто дал?! – заорал Коломенцев на весь вагон.
– Ты офонарел?! – вытаращил на него глаза Валек. – Чего базлаешь? Или того, чердак поехал? Не кричи, сиди тихо. Вон, видишь, – мужик в углу, – произнес Валек вполголоса, – кемарит который. Вот у него я бутылку и взял. И бумажка это его.
Коломенцев всмотрелся, и челюсть его внезапно отвисла.
– Что с тобой, папаша?! – испугался Валек.
– Это он! – свистящим шепотом произнес Коломенцев.
– Да кто он? Скажи толком?
– Олегов.
– А это кто?
– Человек, который нашел бумаги Пеликана. С него все и началось.
– Этот алкаш?! – изумился Валек. – Ты же вроде говорил: мол, какой‑то ученый.
– Он и есть. Сейчас я подойду, посмотрю на него повнимательнее.
– Да сиди ты! Чего на него смотреть. Может, у человека горе какое. Напился, видишь ты, с горя и с непривычки прикемарил.
– Горе?
– А то! Сам же удивился. Интеллигент, с чего бы ему жрать. А вот запил. И не без оснований.
– Причина его горя – я! – со значением произнес мукомол.
– Новое дело! С тобой, папаша, не соскучишься.
– Нет, уверяю вас!
– Ты так ты – я не возражаю.
– Но самое странное – этот пакет. Ведь он адресован именно тому человеку, которого нам приказала найти ваша сестра.
– Ты это серьезно? – Валек недоверчиво смотрел на Коломенцева.
– Я вас уверяю.
– Так давай посмотрим, что в пакете.
– Но это как будто неприлично.
– Чего тут неприличного. Он отдал мне бутылку, а вместе с ней и пакет…
– Да так ли это?
– Какая разница, – досадливо произнес Валек, схватил пакет и сорвал обертку. Из пакета выпала тетрадь. Коломенцев с неожиданной для его возраста прытью подхватил ее и нетерпеливо раскрыл. С минуту он лихорадочно переворачивал листы, впиваясь в текст близорукими глазами.
– Не может быть! – воскликнул он.
– Что ты, папаша, все голосишь, – разозлился Валек. – Не умеешь, что ли, тихо выражать свои чувства! Успокойся. А не то разбудишь горемыку‑интеллигента. А по твоим словам, ему и так досталось. Чего ты там такое вычитал?
– Но это же недостающая часть дневника! Мне и раньше казалось, что он не полон. И вот теперь я в этом убедился наверняка. На пакете стоит фамилия Чекмазова. Что же получается? Или Олегов из его шайки, или все обставлено таким образом, чтобы заманить нас в ловушку.
– Да говори ты толком!
– Тучи сгущаются, – изрек Коломенцев.
– Так, понятно. Дальше.
– Нам грозит неимоверная опасность.
– И это я знаю, продолжай.
– Но продолжать‑то и нечего, – с грустью сказал мукомол. – Я ничего не могу понять. Как попала к Олегову тетрадь, кто ему ее передал? Где он встретится с Чекмазовым? Сплошные загадки!
– Так давай его и спросим, – Валек кивнул на спящего Егора. – Сию минуту растолкаем, пику к боку приставим и потребуем откровенности.
– Да вы что, с ума сошли? Этим мы все сорвем. Ведь если он должен встретиться с Чекмазовым, то это‑то как раз нам и нужно. Он сам нас выведет на рыбака. Давайте лучше проследим за ним.
– Можно и так, – кисло сказал Валек. – Хотя по мне пика лучше. А ты, папаша, думаешь, не проспит ли он свою станцию?
– А вот вы, милейший, и разбудите.
Валек кивнул.
До Забудкина оставалось пять минут езды, и Валек уже было хотел подняться и растолкать Олегова, когда тот внезапно вскочил, схватил свою сетку и бросился в тамбур.
– Сам, видишь ты, оклемался, – сказал Валек. – Тем лучше. Непонятно только.
– Что именно?
– То спал как убитый, а тут вовремя проснулся. Тебе, папаша, не кажется это странным?
– В последнее время мне многое кажется странным. Давайте‑ка последуем за ним.
– Тогда сойдем из другого вагона.
Поезд замедлил ход, потом и вовсе остановился. Коломенцев и Валек спрыгнули на щебеночную насыпь.
– Вон он, – указал Валек на нетвердо стоящую на ногах фигуру. – Покандехал. Канаем за ним?
– Погодите, пускай уйдет немного вперед.
Преследователи осторожно двинулись за Олеговым.
– Давно не бывал я в деревне, – задумчиво сказал Валек. – По правде сказать, никогда не бывал. – Дышится‑то как, а, папаша. Повидло пополам со сливочным маслом. Если бы я был царь, построил бы здесь дворец, пил бы только молоко, а сметаной закусывал. Не понимаю, чего люди рвутся в город. Пыль, тоска и разврат.
– Разврата и тут хватает, – заметил Коломенцев.
– Тебе, папаша, видней. И все‑таки… Ты глянь, какие небеса!
Действительно, понемногу начинало смеркаться. Закатное небо пылало над головой, где‑то совсем рядом раздавались звуки возвращающегося с пастбища стада: позвякивание колокольчиков, крики хозяек, подзывающих родных буренок; запахло парным молоком и навозом.
– Далеко еще? – спросил Валек.
– Он живет на соседней улице, – пояснил Коломенцев, – в самом ее конце. Но вы думаете, он домой идет?
– А куда же?
– Может, на встречу с этим Чекмазовым?
– Ерунда. К бабе своей он спешит… к деткам… А мы тут херней занимаемся. Ловим кого‑то, ищем… Эх, связался я с тобой. Если бы не сеструха!.. Ну да ладно. – Валек потряс в воздухе бутылкой, украденной у Олегова. – Сегодня вечерком оприходуем за помин души…
– Чьей души?
– Да какая разница? Хотя бы моей.
– Вы, по‑моему, пока что живы.
– Недолго уж мне, мальчонке, осталось… – дурашливо сказал Валек.
– К чему бога гневить?
– А ты, папаша, разве в бога веришь?
– Отчего же мне нельзя верить?
– Почему нельзя? Верь на здоровье. Только нет никакого бога. Чепуха все это.
– Поясните столь глубокие выводы.
– Ну чего тут пояснять. Ты прикинь, если бы бог был, разве он допустил бы все те безобразия, которые творятся на земле. Вот, говорят, бог добрый, всемилостивый, но почему тогда происходят войны, разные землетрясения, ураганы?..
– Кары небесные, – сказал Коломенцев не то в шутку, не то всерьез.
– Кары! – фыркнул Валек. – Ладно, сейчас не время базары разводить, кажись, дотопали. Смотри, этот твой кореш входит в калитку. Это его дом?
– Его.
– Подождем малость, что он дальше будет делать. Скорее всего спать бухнется.
Из‑за забора раздались радостные голоса детей.
– Ликуют, короеды, – с легкой грустинкой сказал Валек, – батянька явился, кривой, правда, так ребятишкам в новинку, пускай повеселятся.
Послышалось невнятное бурчанье, потом дачный покой прорезал вопль:
– А ты знаешь, что сказал Ницше?
Коломенцев удивленно поднял брови.
– С хозяйкой своей разбирается, – сообщил многоопытный Валек.
– Но при чем тут Ницше?
– Это кто такой?
– Немецкий философ.
– А при том, что у умных даже домашние базары проходят не как у обычных людей, а с привлечением авторитетов мировой науки.
Коломенцев засмеялся. Что именно сказал Ницше, они так и не узнали. Невнятное бурчание перешло в вопли, заплакала девочка…
– И хотя мировые авторитеты – весомый аргумент, но и они не всегда помогают, – продолжил свою мысль Валек. – На деле все кончается, как и в любой русской семье, криком и слезами. Хотя каждая семья несчастлива по‑своему.
– О! – поразился мукомол.
– Не обращай внимания, папаша. Хотя Ницшев мы и не читали, но в жизни‑жестянке тоже кое‑что кумекаем. Я думаю, караулить дальше нет смысла. Пора подумать о ночлеге. Можно, конечно, постучаться в любую избу и попросить приюта, но посмотри, какой вечер! Восторг и умиление! Может быть, отдохнем на природе? Ты как?
Коломенцев пожал плечами.
– А чего, – с энтузиазмом развивал свою мысль Валек, – найдем какое‑нибудь уютное местечко, разведем костерок. Бутылка у нас есть, закуска тоже. Ты тут бывал, так веди же, Сусанин!
– Может, на озеро? – неуверенно сказал мукомол.
– А далеко?
– С полчаса идти, наверное.
– Как раз до темноты успеем, пошли скорей.
На лесное озеро они попали, когда стало уже совсем темно. Валек одобрил место ночевки, натаскал из леса, который был в двух шагах, еловых веток, устроил удобное ложе для двоих, потом набрал хвороста, запалил костер, извлек из сумки провизию, открыл бутылку, налил сначала Коломенцеву, потом себе, выпил и улегся рядом с костром.
Пахло болотом и хвоей. Рядом прокричала какая‑то ночная птица. Ей ответила другая. Донимали комары. Валек закурил. Коломенцев последовал его примеру, хотя курил редко. Валек откинулся навзничь и уставился в ночное небо.
– Звезды еле видны, – сообщил он. – Оно и понятно, жара. Вот ты говоришь, что бог есть, – продолжил он прерванный разговор. – Может, оно так и есть. Только он далеко, очень далеко. И на людей ему наплевать. А, собственно, почему он должен любить людей больше остальных тварей, им же созданных? Белок там разных или, скажем, лошадей. По логике – его любовь должна распределяться равномерно на каждую тварь. Ты как думаешь?
Коломенцев молчал.
– Вот и я говорю, – продолжил Валек, словно Коломенцев подтвердил его суждения, – всем поровну. Но лично я бы на его месте вообще плюнул на человечество.
– Это почему же?
– Да потому что человек – самое аморальное существо на свете. Убивает. Грабит. Душит себе подобных. А ради чего? Так, из прихоти или по недомыслию.
– Но ведь так во всей природе.
– Не скажи. Зверюшки убивают друг друга по необходимости. Чтобы выжить, а не для баловства. Человек – самое могущественное создание, но это могущество на пользу не идет. Сильный угнетает слабого. Понимаешь, в мире есть как бы две породы людей: люди‑волки и люди‑овцы. Ни те, ни другие не могут жить друг без друга. Обеим породам доставляет удовольствие одним подчинять, другим подчиняться.
– А ты сам из каких? – поинтересовался мукомол.
– Я‑то? Из овец, должно быть. Во всяком случае, меня всегда угнетали, и мне нравилось. Я по тюрьмам прошел и давно это понял. В лагере как? Там сильный, конечно, шишкарит. Но этот сильный – по сути слабак, раз дал посадить себя в клетку. Настоящий волк на воле ходит, да не ходит, а ездит в тачке, все у него схвачено. Хозяин жизни, одним словом, герой дня. Нарушая закон, человек пытается прорваться в иной мир, стать волком. Но – дудки! Каждому предназначено ходить по своей половице. Кто этим всем управляет? Я думаю, не бог, а черт. Много зла на свете. Добра меньше. Да ты и сам знаешь.
– И все‑таки человек добр, – возразил Коломенцев. – Люди стремятся к добру. Иначе не было бы закона. Не было бы государства. Не было бы самого понятия, что хорошо и что плохо.
– Закон, порядок… – Валек засмеялся. – У каждого стада есть пастух. Для чего? Чтобы стадо не разбегалось. У пастуха имеются кнут и собаки на тот случай. Если какой‑нибудь теленок вздумает дернуть в сторону. Казалось бы, порядок. Но в результате скотину все равно забьют на мясо…
– Ты точно Ницше не читал? – с любопытством спросил Коломенцев. – Рассуждаешь примерно как он.
– Вот видишь! – с торжеством произнес Валек. – Не я один такой умный! Давай‑ка еще по одной.
Выпив коньяк, он сплюнул.
– Неплохо бы искупаться. Пойду…
Он разделся и направился к озеру.
Через минуту Коломенцев услышал плеск воды и фырканье.
– Отлично, хорошо! – кричал Валек. – Вода парная. Иди сюда, папаша. Хоть ноги помочи.
Но Коломенцев остался на своем месте.
Скоро Валек вернулся. Отряхнувшись, словно собака, он выпил и завалился спать, а мукомол еще долго лежал без сна, отгоняя назойливых комаров. Он размышлял над рассуждениями Валька.
«В чем‑то он, конечно, прав, – думал старик, – но не все так просто. Да, конечно, есть волки и есть овцы. Но очень часто один и тот же человек одновременно и то и другое. Он как бы состоит из двух начал: хорошего и плохого поровну. Хотя поровну ли?.. Вот в чем вопрос, как выразился принц Датский».

ГЛАВА 21

– Допрыгался! – со злостью сказал Жуков, разглядывая перебинтованную голову своего напарника. – Все шутил, резвился… «Нам песня строить и жить помогает». Чего же теперь песенки не поешь?! Обставили тебя, как мальчонку. Тебя! Да не просто обставили, а еще и уделали. Со стариком справиться не смог!
– Их там двое было, – подавленно произнес Седов.
– Второй‑то откуда взялся? Кто он вообще такой?
– Я не знаю, парень какой‑то.
– Парень! Хорошо, хоть не убил. Почему он там оказался, ждал тебя, что ли?
Седов молчал.
– Значит, ждал. Мы решили, что дело плевое, а оно оказывается вовсе не простое. Уже смерть нашего предшественника должна была меня насторожить. Ладно. Вообще, все значительно хуже, чем ты себе представляешь. Донских‑то мы не ликвидировали.
– Как?!
– А вот так! Я связался с Москвой. Рассказал все, а они говорят: фуфло вам прогнали.
– Ничего не понимаю.
– Здесь в Тихореченске есть, конечно, еще кто‑то из наших, так сказать, наблюдатель. Он и доложил. Донские живы и здоровы, и те, и другие тоже. Нас обставили. Гипноз, что ли… Внушили, что мы их грохнули, а на самом деле ничего подобного. Нами очень недовольны. Приказано во что бы то ни стало довести дело до конца. Ты понял? Во что бы то ни стало!!! Если мы не выполним задания, последствия могут быть очень печальные.
– Что же делать?
– Сообщили, что этот старик, Коломенцев, скорее всего отправился в деревушку Забудкино. Это недалеко от города. Короче, нужно ехать туда и найти его.
– Но как же я в таком виде?.. И рука…
– Ничего, правая же работает. Что ж, мне одному отдуваться?
– А с этими как быть?
– Сначала старик. И тетради нужно найти обязательно, этим тетрадям придают очень большое значение.
– Если они… гипнозом… то, возможно, и о наших планах в отношении Коломенцева узнали?
– Очень может быть, но сейчас неважно, как узнали.
– Но найдем ли мы их?
– Обязаны найти, если с конторой распроститься не желаем.
– Может, попросить подкрепление?
– Ты, как видно, совсем с ума спятил. Или после удара никак не можешь прийти в себя? Тебе погоны надоели? Кормушка надоела? Приказано – выполни! И прекрати лишние разговоры говорить. Поехали, нечего время тянуть.

– Значит, вот как дело оборачивается, – задумчиво сказал Станислав. Он смотрел на Катю и улыбался. – Появился новый персонаж. Этот самый рыбак. Скорее всего именно он и стоит за всеми событиями.
Катя молчала. Только что она изложила паралитику последние новости, которые узнала от Коломенцева. И теперь ждала, что скажет Станислав. Он потер подбородок.
– Итак, – продолжал юноша, – ситуация, так сказать, начинает вырисовываться. Попробуем порассуждать. Когда‑то давно нас четверых привезли в этот город. Мы, как можно понять, братья и сестры.
– Все четверо?
– Скорее всего, да. Только ты и я обладаем даром. Ни Елена, ни брат твой им не владеют.
– Тогда стоит допустить, что брат и сестра – именно мы с тобой? – предположила Катя.
– На первый взгляд, как будто так и должно быть. Но тогда почему нас четверо?
– Разделили еще в Праге, для безопасности? Вполне логично.
– Логично‑то логично, но не совсем. Правильно, наши половины не обладают Даром. Но зато они лучше, чем кто‑либо, умеют воспринимать Дар. Ведь ты безо всяких усилий, без боли можешь влиять на происходящее с помощью брата, так?
Катя кивнула.
– Более того, проецировать свою волю на других именно через брата. И ты это не раз использовала. Скажем, если необходимо воздействовать на кого‑то, нужно пережить хотя бы слабый болевой шок. А если настроиться на его сознание, то и боли никакой не нужно. Для этого ты и послала его вместе с Коломенцевым. Он в прямом смысле твои глаза и уши. Кстати, что они сейчас делают? Погоди, погоди! – Станислав закрыл глаза. – Не говори ничего. Я попробую… Слушай, получается! Я тоже воспринимаю его, хотя ни разу не видел. Не очень четко, правда. Вода – пруд или озеро… Лес кругом… Пока все спокойно. Мысли слегка затуманены, как будто он немного выпил… И старика ощущаю… Его присутствие. Некая неуверенность, чувство вины… у тебя то же самое?!
– Ага.
– Вот видишь! Значит, я прав. Если бы ты читала книги по спиритизму, то знала бы, что у медиума всегда имеется контактер – человек, с которым он работает, через которого проецирует свои видения. Так вот такими контактерами с самого раннего детства явились твой брат и моя сестра. Возможно, они были необходимы для развития Дара. Ведь не сразу же мы начали ощущать его, а уж пользоваться им и подавно не в один день научились. Своеобразный симбиоз. Вторая деталь. Нас четверо, а четверка у розенкрейцеров – сакральное число.
– Я тебе, знаешь, что скажу, – досадливо произнесла Катя. – Ни в каких розенкрейцеров я не верю. Вся эта мистика и оккультизм недоступна моему пониманию. Насчет медиума и контактера я еще готова допустить, но все это средневековые бредни…
– Постой, не торопись. Давай я тебе дорасскажу. Число «четыре» символизирует четыре стихии – огонь, воду, ветер и землю. Другими словами, это четыре темперамента – холерический, сангвинический, меланхолический и флегматический. Обычно любая личность в той или иной степени соответствует определенному темпераменту. Сестрица – холерик, я – флегматик, ты – сангвиник, брат твой – меланхолик.
– Тоже мне, меланхолик, – засмеялась Катя.
– Погоди, дай закончить. Четыре земные стихии составляют одно целое… – он запнулся.
– Ну и куда же ты клонишь?
Станислав почесал затылок.
– Вот именно. Не можешь четко объяснить, что к чему.
– Пока не могу, но, думаю, очень скоро все так и объяснится.
– Ты же сам говорил: у бомбы два запала. И, как я понимаю, оба должны уничтожить нас.
– А если это решающая проверка наших способностей? Последнее испытание? Знаешь, как щенков бросают в воду, чтобы научить их плавать: или поплывет, или утонет, так и нас…
– Строить предположения не имеет смысла. Нужно что‑то делать. Иначе мы утонем, так и не научившись плавать. Другими словами, учить будет некого. Мое мнение – нужно обязательно найти этого загадочного старика‑рыболова и расспросить его как следует.
– Ты, конечно, права. Возможно, не стоит лезть в отвлеченные материи, нужно спасаться. Они скорее всего уже поняли, что не убили нас. Поэтому наверняка повторят свою попытку.
– Вот именно!
– И что ты предлагаешь?
Катя поморщилась.
– То же самое я хотела спросить у тебя.
– Значит, четкого плана мы не имеем. Тогда нужно бежать.
– Куда?
– Хотя бы в это Забудкино.
– Думаешь, они туда не доберутся?
– Конечно, доберутся. Но там мы будем хотя бы все вместе.
– А вместе мы – сила. К тому же где‑то поблизости бродит старик с удочками. Значит, решено: сегодня же отправляемся туда!
– Легко сказать! А работа, дом?
– Это твои проблемы. Я думаю, вполне решаемые.
– А ты как туда доберешься? На коляске?
– Мне поможет нянька. Да и сестра тоже.
– Захочет ли она поехать?
– А ее никто спрашивать не собирается.
– Где же мы будем жить?
– Снимем дачу. Какие проблемы… Впрочем, все, скорее всего, решится за день, два…
– Быстро у тебя получается. Но сегодня вряд ли успеем.
– Тогда завтра утром. Итак, решено?
– Решено, – неуверенно сказала Катя. – Но что я скажу мужу?..
– Мне ли тебя учить. Придумаешь что‑нибудь.

Возвращение блудного мужа произвело в семействе Олеговых грандиозное впечатление. Он отсутствовал на даче больше недели, и Людмила никак не могла объяснить детям, почему его все нет и нет. «Папе нужно работать над диссертацией», – говорила она, но ребятишки чувствовали: что‑то тут не так.
Людмила и сама пребывала не в своей тарелке. Минутная слабость могла поломать жизнь не только ей, но и детям. Она страшно жалела, что повела себя необдуманно и призналась мужу в измене, но еще больше жалела она, что наговорила лишнего. То, что призналась – во всяком случае честно по отношению к нему, но зачем было называть его занудой – корила она себя. Зная характер мужа, Людмила в общем‑то не сомневалась в примирении. Однако не так скоро, да и сцена встречи превзошла все ее ожидания.
Нужно заметить, что Егор не ограничился коньяком, выпитым с доброй и умной библиотекаршей. Возвращаясь домой, он остановился у пивного павильона и принял две кружки; и там же с неким незнакомым гражданином оприходовал чекушку водки. После этого он некоторое время без всякой цели гулял по городу, купил детям подарки: какие‑то сладости, слипшиеся конфетки – подушечки, пастилу, соевый шоколад и прочую ерунду. Напоследок он приобрел бутылку коньяка. Вызвано это было оригинальной, с его точки зрения, идеей изобразить, что он запил. Идея сия, опять же по мнению Егора, убивала сразу двух зайцев: во‑первых, объясняла его появление на лоне природы в нетрезвом, так сказать, состоянии и, во‑вторых, демонстрировала серьезность намерений в смысле запивона. Он довольно ясно представлял, какой эффект произведет его появление подшофе, и, надо сказать, не ошибся. Остается только добавить, что Олегову очень хотелось спать, но он изо всех сил крепился, понимая, если заснет – опоздает на поезд. И только в вагоне он рухнул в объятия Морфея. А тут и Валек подоспел, и лишился несчастный историк своего чудо‑оружия в виде бутылки коньяка. Однако неугомонный рогоносец не успокоился. Явившись на порог дачи, он устроил демонстрацию силы. Отголоски его выступлений и услышали Коломенцев и Валек.
– Что с тобой? – спросила жена под радостные вопли детей «Папа приехал!».
Олегов хотел сурово посмотреть на нее, но неожиданно для себя икнул.
– Ты, кажется, выпил? – поинтересовалась Людмила. Она могла бы этого и не спрашивать. Поскольку густой дух перегара перебивал даже сельские ароматы. Однако вопрос привел в действие механизм осуществления плана мести.
– А что мне остается делать? – слезливо спросил Егор. – Ведь я… – он забыл эту часть монолога, а сколько раз повторял про себя, – …ведь я… страстотерпец. Неделю пью, вторая пошла…
– Неделю?! – изумилась Людмила.
– Увы, – развел руками Егор, – пропил почти все наше состояние, вот на последние купил… – Он полез в свою котомку, долго там рылся, при этом большая часть содержимого выпала на землю. – Где‑то была… – произнес он растерянно, имея в виду бутылку, – наверно потерял… ну ничего, сейчас к хозяйке схожу.
– Никуда ты не пойдешь! – сердито сказала жена.
– Женщина, молчи! Ибо лучшая из них змея!.. Ницше сказал: «Идя к женщине, бери с собой кнут!!!» – заорал вдруг он, вспомнив совет доброй библиотекарши. – Где тут кнут! Васька, тащи кнут! – крикнул он сыну.
– Кончай паясничать! – резко сказала Людмила.
– Папочка! – заплакала дочь, – что они с тобой сделали?
– Все кончено, милая, – заныл Олегов, наклоняясь и слюняво целуя дочь. Ребенок в ужасе отпрянул. – Мне нужно выпить, – сумрачно произнес Егор. – Анисья Трофимовна?..
– Я тут, – мгновенно отозвалась хозяйка, видимо, давно наблюдавшая за сценой.
– Анисья Трофимовна, принесите мне немедленно жбан бражки.
– Никак запил? – удивленно сказала хозяйка, обращаясь к Людмиле. – А я думала, только простые так‑то бесчинствуют, а и образованные тоже горазды.
– Бражки! – повелительно крикнул Егор.
– Сейчас, милок. Уведи‑ка детей, Люда.
– А что вы хотите делать? – испуганно спросила жена историка.
– Как чего? Протрезвлять буду. Дело привычное. Могу, конечно, и не вмешиваться, но тебя жалко. Он, видишь ты, куражиться вздумал.
– Я кому сказал! Я тут хозяин!!
– Ты, ты, золотой, пойдем, налью тебе.
– А ты – готовься! – обернувшись, сказал Егор Людмиле и двинулся следом за Анисьей Трофимовной.
– Вот сюда, в сарайку, – указала она, – там я тебя и угощу. Ты подожди малость.
Ничего не соображающий историк проскользнул в дверь сарая и стал ждать.
Внутри было темно, пахло мышами и сеном.
– Ты где? – услышал он наконец.
– Здесь, – произнес он, стараясь говорить как можно грубее.
– Выпить еще не передумал?
– Хочу!
– Ну, раз хочешь, получи.
Крепкий удар чем‑то тяжелым и твердым свалил его с ног. Олегов больно ударился боком о какую‑то железку.
– Жрать, значит, желаешь? Ну, так жри! – хозяйка навалилась на него своим долгим костистым телом и сунула под нос какую‑то тряпку. Запах ударил несчастного аспиранта не хуже, чем копыто лошади. Он дернул головой и замычал.
– Давай‑давай, – приговаривала хозяйка, тыча ему тряпкой в лицо. Запах аммиака мгновенно привел Олегова в чувство.
– Ох! – простонал он.
– Ну, как, очухался?! – ласково поинтересовалась хозяйка.
– Отпустите меня, – взмолился Егор.
– Да вставай, нечего по чужим сараям валяться, еще чего подумают… Забирай, – крикнула она куда‑то в сторону. На зов явилась Людмила, подхватила Егора под острый локоток и повела домой.
– Я своего завсегда так лечила, – сказала ей в спину Анисья Трофимовна. – Тот тоже, как что, за вожжи хватался. Первая его баба смирная была. Вот он и привык куражиться. Только со мной не покуражишься. Ты, Люда, как чего – меня зови, для его же пользы.
Получив, так сказать, афронт, горячий аспирант мгновенно успокоился и присмирел. Гнев еще бурлил в нем, но нашатырный спирт в сочетании с увесистым кулаком взывал к осторожности. Поэтому Егор только скрипел зубами, но и этот звук производил на близких достаточно сильное впечатление.
– Мама, я боюсь! – шептала дочь.
– Не трусь, Катька, – успокаивал ее братишка. – Я снова Анисью Трофимовну позову, если он…
– Тише! – одернула детей Людмила. – Прекратите эти глупые речи. Сейчас мы его уложим спать, а завтра он снова станет прежним папой.
– Ненавижу, ненавижу! – угрожающе шипел Егор, однако покорно позволил довести себя до кровати и уложить.

Пробуждение принесло невыносимые страдания. Олегов открыл глаза и прислушался. В доме царила полнейшая тишина. Он застонал и спустил ноги с кровати. Голова раскалывалась, мучительно хотелось пить.
– Воды, – чуть слышно произнес он пересохшими губами. Получилось нечто невнятное. – Воды, – повторил он более отчетливо. Но никто не откликнулся, не подал умирающему от жажды кружку с водой.
Олегов кое‑как поднялся, нетвердой походкой доплелся до стола. Он был пуст, только посредине лежал лист бумаги, на котором было что‑то написано. Олегов подался в сени, где, как он помнил, стояло ведро с водой, зачерпнул полный ковш и пил, пил до изнеможения. Мысли стали проясняться. Он вдруг вспомнил, что вчера вытворял. Не все, конечно, а лишь отдельные фрагменты. Наиболее отчетливо в памяти зафиксировался плач дочери. Он напряг мозги. Ребенок, точно, плакал и кричал: «Папа, папа, что ты делаешь?!» А что он делал? Кажется, пытался драться. А потом?.. В сознании всплыли какие‑то неясные образы… Что‑то такое, в высшей степени омерзительное. Он вернулся в дом, взял записку и стал читать:
«Вчера ты вел себя безобразно, – писала жена. – Я даже не знала, что ты на такое способен. И, что хуже всего, дети все видели. Такой отец нам не нужен. Мы уезжаем домой, а ты живи здесь и пей сколько угодно».
– Как, живи здесь?! – недоуменно сказал Егор. – Что происходит?
Он скомкал записку, швырнул ее в угол… Этого просто не может быть! Как же так?!
Олегов, несмотря на упадок сил, выскочил во двор и стал лихорадочно озираться, но и здесь было пусто.
«Пугают, – соображал он, – или правда?» Спросить хозяйку, но и с хозяйкой были связаны какие‑то неприятные моменты. Это он помнил. И все‑таки ничего не оставалось, как пойти к ней на поклон.
– Анисья Трофимовна? – позвал он, увидев, что хозяйка копается в огороде.
– А‑а, золотой, – хозяйка подняла голову и насмешливо посмотрела на Егора, – проспался?
Он кивнул.
– А похмелиться не хочешь?
– Нет‑нет! – замахал руками Егор. – Что вы! А где мои?
– Похмелиться тебе нужно обязательно, – со знанием дела сказала хозяйка, – иначе сердце можно надорвать. Жила там лопнет, и каюк! С похмелья всегда жила натянута, поэтому и сердце трепещет, а выпьешь граммульку – и отпустит. Давай бражки налью? Ты же вроде охотник до бражки?
Как только Анисья Трофимовна произнесла проклятое слово «бражка», Егор сразу все вспомнил: и свои вопли с требованием рокового напитка, и последующее избиение, и нашатырь… Это было ужасно!
– Я вчера, кажется… – смущенно начал он.
– И хорош же ты, золотой, был, – подтвердила хозяйка. – Прямо не ожидала. Изверг рода человеческого. Страшно смотреть было. Я думала, всех перекалечишь. – В голосе Анисьи Трофимовны звучал откровенный сарказм. – Так что прими, враз полегчает. А твои‑то, – она махнула рукой в направлении станции, – ушли они, золотой. Люда сказала – домой, мол, поехали. От него, изверга, подальше. А то, что видят дети? И, знаешь, золотой, она права. Непотребство‑то, оно и есть непотребство. Погоди, сейчас…
– О‑о! – завыл Егор.
Вернулась хозяйка, держа в руках полулитровую банку с мутной жидкостью.
– Давай, – сунула она банку в руку Егору. – И выть не стоит. С каждым мужиком такое‑то случалось. И вашего брата понять можно. От скуки все, от безделья…
– Что же делать?! – стонал Егор. – Что делать?!
– А выпить, – просто сказала разумная женщина.
И Егор подчинился. Он с отвращением начал пить вонючую теплую жидкость.
– До конца, – заявила Анисья Трофимовна.
Егор из последних сил допил. В голове его сразу же зашумело, приятная слабость растеклась по телу, на душе как будто полегчало.
– Пока хватит, – заключила многомудрая хозяйка, – иди погуляй по лесочку, подыши воздухом. Расходиться тебе нужно. Поскачешь, попрыгаешь и в норму войдешь. Ты, наверное, есть хочешь?
Егор отрицательно замотал головой.
– Ну, как знаешь. А захочешь, приходи. Я тебя накормлю.
– Но семья моя, дети…
– Не убивайся ты так. Вернутся они, я думаю, вернутся. Я уж твоей Людке говорю: с каждым может случиться; что он – не мужик?! Такая, мол, бабья доля – прощать и сопли утирать.
– А она? – с надеждой спросил Егор.
– А что она? Плачет.
Олегов обхватил голову руками.
– Иди, золотой, иди!
И Егор пошел куда глаза глядят.
Вначале он поболтался вокруг станции в надежде, что жена просто морочит ему голову и никуда не уехала. Но на станции в этот час было совершенно пусто. Пригородные поезда идут в основном утром и вечером, а товарные – хоть и круглые сутки, но интереса у населения не вызывают. Разве что у шпионов. Но и шпионов на станции не наблюдалось. Олегов потерянно бродил по насыпи, потом зашел в помещение станции, где тоже никого не было. Он постучал в окно кассы, дождался, пока кассирша открыла, и спросил:
– Скажите, пожалуйста, молодая женщина с двумя детьми, мальчиком и девочкой, сегодня брала билеты в город?
Кассирша усмехнулась, и Егор понял, что про его вчерашнюю выходку уже известно всему поселку.
– Брала, милок, брала, – ехидно сказала кассирша. – Да и как же ей, бедолаге, не брать.
Сгорая со стыда, Егор бросился прочь, действие бражки хотя и сказывалось, но отнюдь не снимало чувства вины.
«Повеситься, что ли, – в отчаянии думал аспирант, – на ближайшей осине. Тогда она будет знать». Богатое воображение историка мгновенно выдало соответствующую картину: он лежит в простом деревянном, даже не обитом кумачом гробу во дворе своей дачи. Лицо бледное, глаза закрыты, на веках почему‑то лежат громадные пятаки. На щеках, как у Есенина, еще видны следы слез. Да, он рыдал! Вокруг гроба толпятся односельчане, путейские рабочие в замасленных ватниках, начальник станции в фуражке с красным околышем. У изголовья, словно скорбный ангел смерти, возвышается Анисья Трофимовна, и тут же любимая и одновременно ненавистная Людмила заламывает руки в неизбывной тоске… Вот так‑то, милая! Допрыгалась!
Мысль о самоубийстве была невероятно привлекательна, но неосуществима. Товарищ Олегов хотел жить.
Егор продолжал бродить по лесу и вышел на тропку, ведущую к озеру. Дорога была знакомой. И он машинально зашагал вперед, продолжая пребывать в угнетенном состоянии. Он обличал и каялся, он спорил и винился. Две разные личности разрывали его разум. А это путь, ведущий к безумию.
Когда Егор вышел к берегу, то увидел стоящий неподалеку от воды большой шалаш, возле которого курился дымок костра. Возле костра, на пеньке, сидел какой‑то гражданин в шляпе и читал. Прямо картина «Ленин в Разливе», – мелькнула у историка ассоциация. Он присмотрелся. К своему изумлению, он узнал в читающей фигуре Коломенцева.
А этот что здесь делает? Или?!. Не может быть?! Именно к нему ушла Людмила! Вспомнилось: «С милым рай и в шалаше». А дети? Они‑то где? Может быть, тоже там. Но тогда… Тогда его нужно убить. Прямо сейчас, пока он увлечен чтением. Подкрасться сзади и дубиной по голове.
– Эй, папаша! – услышал вдруг Егор. – Не надоело?..
Из шалаша вылез какой‑то вовсе неизвестный молодец.
– Голову напечешь, – продолжал молодец. – А она у тебя и так с дыркой. Давай деньги, я за жратвой в деревню схожу и пузырь прихвачу.
Коломенцев что‑то вполголоса ответил. Молодец посмотрел на лес, как раз в сторону Егора. Олегов пригнулся.
– Ну и хрен с ним! – громко сказал молодой. – Придет или не придет, все равно замочим.
– Неужели про меня? – похолодел Егор. – Очень похоже.
Теперь многое становилось понятным. Этот мукомол явно хотел разделаться с ним – Олеговым. Для этого и явился сюда. Возможно, он в сговоре с Людмилой. Поэтому она и уехала. Вполне логично. А этот нанял уголовника, поскольку сам бы вряд ли с ним справился. Они выжидают. А вечером или, вернее, ночью, прокрадутся в дачу, благо она на самом краю поселка, и прикончат его. Что же делать?
«Постой, – одернули его остатки разума, – а если он просто приехал сюда отдыхать? Для этого и построил шалаш, да не один приехал, а с товарищем. Откуда, скажем, Коломенцев мог знать, что Егор явился домой пьяный и устроил дебош? А что, если Людмила позвонила Коломенцеву и все рассказала. На станции есть телефон. Вполне могла… а потом уехала…»

– Берем сразу за горло, – воскликнул молодец на берегу, – и пытаем!
Пытать хотят! – ужаснулся Егор. Не дожидаясь окончания разговора, он опрометью бросился бежать.
Егор перевел дух только возле первых домов станционного поселка. Он остановился, оглянулся – погони не наблюдалось.
А может, зря он перепугался? Вовсе они не про него говорили. А если про него? Нет, береженого бог бережет! Что же делать? Уехать в город? Олегов задумался: похоже, самое правильное решение. Повиниться перед женой, пообещать, что больше не повторится. Тем более что у него есть основания самому выступить в роли обиженного. Но он сделает вид, что обо всем забыл. Олегов глянул на часы. Только полдень наступил, до ближайшего поезда уйма времени. Болтаться по поселку или укрыться в доме, где все напоминает о семье, детях?.. Олегов тяжело вздохнул. Нет, в город нужно отправиться прямо сейчас. Может, какая попутка подвернется? Однако попутки в самом поселке ловить бесполезно, нужно идти на проезжий тракт. А до него довольно далеко…
Но в эту самую минуту совсем рядом с Егором остановилась запыленная «Победа», из которой вылезли два молодца, что называется, «одинаковы с лица». Молодцы были облачены в просторные светлые костюмы и летние кепки, причем у одного из них голова была перебинтована, а левая рука – на перевязи. Лицо раненый молодец имел унылое, у его спутника, напротив, физиономия была оживленная и решительная.
– Эй, вы! – повелительно сказал он, обращаясь к Егору. – Да‑да, вы, в шляпе, идите‑ка сюда!
Олегов неуверенно подошел.
– Вы кто?
– Дачник, – чистосердечно признался историк.
– Ага. А скажите, дачник, не видели ли вы здесь двух граждан?
– Каких именно граждан?
– Не здешних. Один пожилой, такой представительный, седой, высокий. Второй… Как второй выглядит, Седов?
– Вроде молодой, – неуверенно сказал перебинтованный.
– Молодой, – повторил оживленный. – Больше ничего добавить не можем.
– Старый – в шляпе, – подсказал Седов, – скорее всего. На голове его повязка, как у меня. Носит украинскую вышитую рубашку…
– Уж не Коломенцев ли вас интересует? – неожиданно для себя спросил Олегов.
Оба молодца вытаращили на Олегова глаза.
– Вы с ним знакомы? – удивленно спросил старший.
– Да уж!..
– И вы его видели?
– Вот сей же час, возле озера. А что он натворил?
– Натворил! Это вы правильно выразились, – сказал оживленный, – уж такого натворил, что и черт не распутает, а вот нам придется. Ведите нас на это озеро!
– Но я… но мне нужно в город, – забеспокоился Егор, предчувствуя, что снова вляпался в какую‑то скверную историю.
– Поменьше разговаривайте, если не желаете неприятностей, – одернул его старший. – Вы член партии?
– Кандидат.
– Сойдет. Вы должны нам помочь. Мы из Комитета государственной безопасности. Ваш знакомый – Коломенцев – опасный государственный преступник. Нам необходимо его задержать. И каждый честный советский гражданин должен оказывать в этом содействие. Усекли?
Олегов, естественно, «усек». В душе его боролись противоположные чувства. С одной стороны, появление молодцев решало сразу несколько проблем, а среди них самую главную: устраняло опасность для жизни, но с другой – Олегов снова влезал по уши в дерьмо. Однако ему было не привыкать, и, как честный советский человек, он, естественно, должен был оказывать содействие органам.
– Пойдемте, – сказал Егор с готовностью, – раз дело государственное, тогда конечно…
– Нормально, – одобрил оживленный, – мы сообщим кому следует о вашем достойном поведении. Они там что делают?
– Вы о Коломенцеве и том?..
– Ну да? Чем заняты?
– Как будто отдыхают. Водку вроде собираются пить. Молодой, во всяком случае, хотел сходить в магазин за бутылкой.
– Водку?! Ах, мерзавцы! Ну, ничего, мы им сейчас устроим развлечение по полной программе.
– Они шалаш построили, – захлебывался информацией Олегов, – надолго, видать, хотели обосноваться.
– Ты, Седов, слышал? Отдыхать они сюда приехали… После трудов праведных, значит… Ладно! Ведите нас, дачник. Да, а откуда вы знаете Коломенцева?
– Сталкивались, – неопределенно ответил Егор.
– Похоже, вы его недолюбливаете?
– Есть немного.
Больше вопросов ему не задавали. Олегов резво шагал по лесу, молодцы следовали за ним, размеренно печатая шаг, словно автоматы.
– А если вдруг сейчас кто‑нибудь из них попадется нам навстречу? – обернувшись, спросил Егор.
– Не волнуйтесь, – сказал старший, доставая пистолет. – Я думаю, на этот раз… – он не договорил.
Скоро лес поредел, и в просветах среди деревьев показалась голубая полоса воды.
– Озеро, – сказал Егор, – шалаш стоит прямо на берегу. Еще метров двести… Может быть, вы меня отпустите?
– Спокойно, дачник, – зловеще усмехнулся старший, – доведете нас до места, потом подождете. А там видно будет.
– Но как же?! Ведь вы просили только показать дорогу?!
– Тише, не нужно лишнего шума, сказал же вам, отпущу. Я пойду впереди, а вы за мной. Ты, Седов, замыкающий. Обнажи ствол.
Седов, морщась, достал пистолет и передернул затвор.
Теперь группа захвата шла значительно осторожнее. Через пять минут они вышли на берег озера.
– Ложись! – шепотом приказал старший.
Все трое залегли и стали внимательно наблюдать за тем, что происходит на берегу.
– Этот все читает, – сказал Олегов, имея в виду Коломенцева, – уже, наверное, целый час читает. Интересно, что?
– Тетрадку вроде, – неуверенно сказал Седов. Он достал из кармана плоский предмет, отдаленно напоминающий театральный бинокль, и приставил к глазам. – Точно, тетрадку какую‑то…
– А второго не видать? – спросил старший.
– Вроде нет. Может, действительно за водкой ушел?
– Тогда он может выйти нам в спину. И у него твоя пушка, не забыл? Хорошо хоть другой пистолет тебе раздобыть успел.
– Да вот же он, – шепотом сказал Седов.
Из шалаша действительно вылез Валек и потянулся.
– Ну что, папаша?! – громко сказал он. – Обед бы нужно сварганить. Ты как, кашеварить умеешь?
Коломенцев, не отрываясь от чтения, что‑то тихо ответил.
– Мало, что не хочешь, а нужно. Как без горячего? Загнемся здесь.
– Не загнетесь, – шепотом произнес «старшой», – не успеете. – Он поднял пистолет.
– Далековато, – с сомнением заметил Седов, – не попадешь.
– Н‑да, – старший взглянул на своего товарища. – Ты, похоже, прав. А что делать?
– Нужно послать вперед этого, – Седов кивнул на Егора, – он их отвлечет, а мы подползем поближе…
– Точно, – одобрил старший. – Слышал? – спросил он у Егора. – Давай вперед! Выполняй!
– Я не пойду, – твердо сказал Олегов. – Вы же обещали. Я вас довел…
– Не разговаривать! – дуло пистолета уперлось в бок историку. – Поднимайся и шагай. Не бойсь, не заденем. Я метко бью.
Олегов неуверенно поднялся, не зная, как себя вести.
– Иди к ним, – зашипел старший, – скажи что‑нибудь, поговори…
– Стоп, – сказал Седов, – еще кто‑то появился. Рыбак какой‑то. – Он перевел бинокль в сторону. – Точно, старик с удочками. Что делать будем, Жуков?
– Ах ты!.. – выругался Жуков. – Все не в масть. Ладно, двигай вперед, – сказал он Егору, – дело до конца довести нужно, а потом посмотрим. Иди, иди…
Егор, понурясь, двинулся к шалашу. Сзади он слышал шорохи и сопение, в высокой траве по‑пластунски ползли солдаты невидимого фронта.

ГЛАВА 22

Вначале Коломенцев тяготился обществом своего спутника. Развязность, хамоватость, а главное – воспоминание о том, что еще совсем недавно Валек пытался убить его, выводили мукомола из себя, хотя он изо всех сил сдерживался. И только после того, как он выпил немного коньяка, душевное состояние стало входить в норму. Катин братец в общем‑то оказался неплохим парнем. Правда, как подозревал Коломенцев, коньяк, скорее всего, был украден у историка вместе с тетрадью, но если бы тетрадь не попала к нему, он так бы и оставался в неведении. А тетрадь была очень интересна. Как только они проснулись, мукомол тотчас же взялся за ее изучение. И хотя Валек посмеивался над ним, мукомол не оставил своего занятия. Он автоматически сжевал какой‑то бутерброд, запил его чаем из котелка и, не отрываясь, продолжал штудировать тетрадь. Теперь он уже не сомневался, перед ним недостающая часть дневника Пеликана, и, как видно, наиболее важная. Во всяком случае, для понимания всего происходящего.
Тетрадь оказалась советского производства, значит, записи в ней относились к последнему периоду жизни Пеликана.
Коломенцева очень интересовало, как тетрадь попала к Олегову и почему именно он должен был передать ее таинственному старику‑рыболову. Но главный вопрос – у кого она находилась до сих пор? Ответ мог бы дать Чекмазов. Но когда они его встретят? Да и встретят ли вообще?
Но пока все эти вопросы отошли на второй план, уступив место содержанию тетради. Если Коломенцев правильно понимал, она являлась ключом всего дневника.
Без очков, с трудом разбирая немецкий текст, мукомол вчитывался в выцветшие строки.

Из дневника Пеликана 
«…Если, конечно, он существует! Но ведь должен существовать где‑то здесь в этих местах. Трижды мудрейший Зороастр, как свидетельствует Дион Хризостом, в поисках истины удалился далеко на север, на уединенную гору, куда обрушилось с небес великое пламя. Пламя истины? Почему именно на эту таинственную гору? Потому что на ней растет Мировое древо. Мировое древо, как известно, объединяет три мира: нижний – темный мир, средний – мир людей и верхний мир – мир богов. Место, где растет Мировое древо, и есть Пуп Земли. Возле корней бьет волшебный источник бессмертия, откуда проистекает хаома. Испивший хаомы соответственно и сам становится бессмертным. Это легенда, а на деле? Существовал центр тогдашней ойкумены. Это безусловно. Кстати. А таинственная гора Монсальват, где укрыт Грааль? Не идет ли речь об одном и том же? Но почему здесь? Ведь это место отстоит за тысячи километров от Ирана, где учил и творил Зороастр? Да и от Западной Европы, где развертывается действие всех легенд о Граале, не меньше. Однако если отбросить домыслы и россказни, то почему бы и нет? Зороастр, как утверждают легенды, пришел с севера и ушел на север. Здесь он попробовал хаому – напиток бессмертия. Что это, собственно, за хаома? Возможно, какой‑то галлюциноген. Не та ли настойка мухоморов, которой опьянялись викинги и под действием которой становились берсерками – неустрашимыми, беспощадными воинами? Мухоморы здесь растут в избытке, но и что из этого следует? Эти ядовитые грибы произрастают повсюду. 
Однако имеются и другие доказательства. Почему средневековые алхимики и маги стремились попасть именно в эти места? За примерами далеко ходить не нужно. Джон Ди, Агриппа Трисмегистр, а из более поздних Сен‑Жермен и Калиостро. Особенно Сен‑Жермен. Этот невероятный граф постоянно проявляет интерес к России. Он появляется в Петербурге накануне воцарения Екатерины Великой. По некоторым сведениям, способствует ее восхождению на престол. Интересно, как способствует? Или участвует в заговоре против императора Петра Третьего? Все совершенно запутано. Так или иначе, он требует подорожной до Тихореченска, но не получает ее. Опять загадка. Если он близок к Екатерине, почему же получает «от ворот поворот»? Что‑то тут не так. Когда в России появляются розенкрейцеры? По‑видимому, в царствование Елизаветы. Правда, документально отсчет можно с достоверностью вести только с момента прибытия в Петербург барона Шварца. Остальное, суть, не ясно. Шварц прибывает уже в конце правления Екатерины Великой. А Сен‑Жермен? Тот значительно раньше. Зачем ему Тихореченск? Что он тут ищет? 
Сен‑Жермен как будто умер где‑то в Померании в конце восемнадцатого века. Как будто? Так умер или нет? Ведь его встречали и позже. Престарелая мадам Жанлис встретила его на Венском конгрессе в 1815 году, и она утверждала, что граф выглядел точно так же, как и пятьдесят лет назад. Появлялся Сен‑Жермен и позже. Последний раз его видели перед Второй мировой войной в Париже. Но возможно ли это? Поневоле напрашивается аналогия Сен‑Жермена с Агасфером. Кстати, не раз высказывались предположения, что Сен‑Жермен и Вечный Жид – одно лицо». 

Коломенцев отложил тетрадь в сторону.
Этот скачущий стиль, перепрыгивание с одной темы на другую сбивают с толку. Не совсем ясно, что желает сказать автор, хотя, конечно, пишет для себя, поэтому его ассоциативная цепочка понятна только ему одному, однако некоторые вещи как будто доступны. Например, Сен‑Жермен. Действительно, кто таков таинственный граф? Португальский еврей, неаполитанский дворянин? Пеликан прав в том смысле, что еще современники предполагали тождество между Сен‑Жерменом и Агасфером. Но попробуем проанализировать цепочку, которую выстраивает Пеликан. Зороастр – Грааль – Сен‑Жермен. Зороастр, испив таинственный напиток хаома, обрел бессмертие. Согласно средневековой легенде, испив из чаши Грааль, праведник становится бессмертным; и последний персонаж, Сен‑Жермен, всегда утверждал, что он живет второе тысячелетие. Во всех трех случаях речь идет о бессмертии.
Пеликан утверждает, что где‑то в этих местах находится Пуп Земли. То есть центр? Одно ли это и то же? Вычерчивая карты ойкумены, древние географы считали центром мира центр круга, в который была вписана карта. На некоторых картах эта точка так и обозначена – «Пуп Земли». Обычно он находился где‑то в Тартарии. Но Тартария не имела четко очерченных границ. Другие сведения? Арабский путешественник Ибн‑Фадлан в десятом веке путешествовал по бескрайним просторам Тартарии. Он пишет, что где‑то посередине между Русью и Хазарией находится дерево жизни, у подножия которого есть источник бессмертия. Очень похоже на рассуждения Пеликана.
Вернемся к дневнику.

«В основе всех легенд и сказаний, связанных с этими местами, лежит мысль, что здесь находится Нечто. Что такое это «Нечто»? Мне неизвестно, зачем привезены сюда дети, но они привезены именно сюда. Может быть, они должны соприкоснуться с этим «Нечто»? Активизировать его? Привести механизм в действие? Какой механизм? Когда это случится?..» 

В момент, когда Коломенцев дошел до этих строчек, он вдруг услышал:
– Эй, товарищи!
Мукомол поднял голову. К шалашу направлялся… Олегов.
«А этого откуда черт принес?» – досадливо подумал мукомол.
– Погодите, товарищи, – поспешно произнес Олегов. Валек удивленно воззрился на историка.
– Что за кадр?
– Ложитесь! – заорали где‑то совсем рядом. Коломенцев недоуменно повернул голову. Метрах в двадцати он увидел какую‑то фигуру. Фигура отчаянно махала руками, показывая на землю. Фигура казалась смутно знакомой. «Да это же Чекмазов, – вспомнил мукомол, – его‑то нам и нужно». Он приветственно поднял руку, и в это самое время хлопнул выстрел. Пуля свистнула возле самого уха, и Коломенцев, мгновенно оценив ситуацию, распластался возле пенька, на котором до сих пор сидел.
Выстрелов больше не было слышно. Коломенцев осторожно повернул голову в сторону Валька. Тот лежал совершенно на виду, и если Коломенцева хоть немного прикрывал массивный пень, то Валек оказался словно на ладони. Видно, он и сам это понял, потому что мгновенно перекатился под защиту шалаша.
– Ползи сюда, папаша, – услышал Коломенцев хриплый голос Валька.
Мукомол попытался переместиться влево, но пуля ударила в самый край пня, и кусочки коры брызнули в лицо мукомолу.
«Откуда стреляют? – соображал он. – Откуда‑то со стороны леса; видать, с опушки. А этот деятель где? – вспомнил он про Олегова. – Наверное, тоже залег?»
– Перекатывайся, а то подстрелят, – зашептал где‑то рядом Валек.
Мукомол глянул влево. До шалаша метра три, если поспешить, то вполне можно не попасть под пулю. Но он не так проворен, как Валек, к тому же ранен в голову. И все же попробуем. Коломенцев набрал побольше воздуху в легкие, как перед прыжком в воду, и, перекатываясь с боку на бок, словно бревно, неуклюже переместился к шалашу. Ударили сразу два выстрела. Одна пуля просвистела над головой, а другая вошла в песок совсем рядом с плечом. От кувырканий голова мукомола раскололась болью, но теперь он был в спасительной тени шалаша. Валек лежал рядом.
– Кто это, по‑вашему? – хрипло дыша, спросил Коломенцев.
– Неужто не понял, папаша? Те, которые тебя грохнуть хотели. А кто еще может быть? Они, кагэбэшники. Ну, ничего, и мы не пальцем деланы. – Валек достал из‑за брючного ремня пистолет с длиннющим дулом.
– Откуда? – поинтересовался Коломенцев.
– Не помнишь? Забрал на хате твоей у того, кто тебя грохнуть хотел.
– Почему он такой длинный?
– Это глушитель, чтоб, значит, убивать без проблем. Хлоп, и ты в дамках. Не пойму, зачем он тебя из этой штуки не грохнул. Может, хотел расспросить о чем, а, папаша? А этот, который от них шел, кто такой? Ах да! Вспомнил. Это же тот хмырь, у которого я бутылку позаимствовал. Он что, тоже из КГБ?
– Скорее сексот, – ответил Коломенцев.
– Интересное кино получается. А другой? Который нам руками махал?
– Это и есть старик‑рыбак, которого мы ищем.
– Ну, просто‑таки художественный фильм. Все в сборе. Их двое, а у нас пистолет только один. К тому же нам некуда бежать, берег совершенно открыт. За шалашом им нас не видно, но сколько тут можно просидеть. До темноты вряд ли удастся. Швырнут парочку гранат, и нам кранты. Как думаешь, есть у них гранаты?
– Это вряд ли.
– И я так думаю.
Раздался выстрел.
– Слушай, папаша, дело‑то плохо. Пока мы с тобой прохлаждаемся, они нас окружат и перещелкают, как перепелов. Один стреляет, как бы отвлекая, другой подползает. Патронов, надо думать, у них хватает. Я в сторону, а ты сиди здесь.
Чуть левее шалаша берег образовывал песчаную складку, за которой можно было укрыться. Валек передвинулся туда, и вовремя. Жуков на корточках крался к шалашу. Услышав движение, он наугад выстрелил и рухнул в траву.
– Косо, – прокомментировал Валек. – А вот ты, земляк, у меня на мушке.
Жуков вскочил и, бросая тело из стороны в сторону, словно танцуя, стал приближаться к Вальку.
Валек выстрелил, но промахнулся, и в этот момент правее, почти на самом берегу, выросла фигура Седова.
– Справа! – закричал Коломенцев.
Валек обернулся и дважды выстрелил. Седов охнул, выронил пистолет и рухнул на песок, но и Жуков времени не терял. Пользуясь тем, что напарник отвлек противника, он всадил две пули в Валька. Тот упал на колени, бессмысленно посмотрел на Коломенцева и рухнул лицом в песок.
– Ну все, старик, поднимайся! – приказал Жуков, приближаясь к Коломенцеву. Он поднял пистолет. – Наворотил ты делов, а зря…
Мукомол встал с земли и, не глядя на своего противника, отодвинулся к костру. Тетрадь с записями Пеликана он продолжал сжимать в руке.
– Ни шагу дальше, паразит! Шевельнешься, кончаю! Где бумаги?!
Коломенцев швырнул тетрадь в тлеющие уголья костра.
– Ах ты, гад! – пистолет поднялся на уровень глаз, и мукомол понял: настал последний час.
В это мгновение далеко в стороне раздался негромкий треск, словно стреляли из детского пугача. На лбу Жукова вспыхнула крошечная красная звездочка, на мгновение лицо его выразило невероятное изумление, и майор рухнул, словно подкошенный. Потрясенный Коломенцев увидел, как из травы поднимается Чекмазов. Старик не спеша приблизился к шалашу и оглядел впечатляющую картину. На песке, совсем близко друг от друга, лежало три тела. У Седова шляпа слетела с головы и укатилась в воду. Теперь она мерно покачивалась на мелкой озерной волне, словно неведомое водоплавающее. Сам же Седов равнодушно упер незрячие глаза в небо. Жуков лежал ничком. Кровь медленно вытекала из его головы, черными кляксами застывая на светлом пиджаке.
В момент перестрелки Олегов лежал в траве, накрыв голову руками. Сколь долго все продолжалось, пять минут или час, он не представлял. Все это время он думал только о семье. Если его сейчас подстрелят, что будет с детьми? Выстрелы гремели один за другим. Краем сознания Егор уловил короткий вопль Седова и понял – дело движется к развязке. А он? Когда все кончится, что будет с ним? Он – нежелательный свидетель для кагэбэшников. Какая им разница, одним трупом меньше или больше. А если победят те, Коломенцев и второй, уж они точно не помилуют. Вспомнят и прошлые дела, и то, что привел убийц к шалашу.
Все его действия заслуживают пули, это он понимал. Вел себя как последняя гнилушка. Причина – страх за собственное благополучие. И вот теперь, когда все решилось с обычной для этой страны простотой – пуля – и точка, Олегов вдруг понял: поведи себя по‑другому, не идя на поводу у собственного малодушия, все могло быть иначе. Не наведи он тогда этого рыжего на Коломенцева… Но поздно!
– Эй, вставай! – услышал он незнакомый голос. Олегов поднял голову.
Над ним стоял старик в просторном прорезиненном плаще. Где‑то Егор его видел. Ах да! Это же тот самый рыбак, который рассказывал, как нужно ловить линей. И он среди действующих лиц. Или случайно оказался на этом месте?
– Вставай, брат, – повторил старик, – нечего лежать, лихорадку подхватишь, – он засмеялся. – Все кончилось… или только начинается…
Егор неуверенно поднялся и огляделся. Его глазам открылась поистине впечатляющая картина. На песчаном берегу озера лежали трупы. Тут же столбом стоял мукомол. И при этом июльский день сверкал всеми своими красками: синели безоблачные небеса, искрилась вода, шуршала под слабым ветерком прибрежная осока. Залитые кровью тела казались инородными телами, вклеенными прихотливой рукой в радостный пейзаж, чтобы осквернить самое бытие, нарушить его целостность, напомнить, что скоро наступит ночь и все переменится.
– Идем за мной! – приказал старик.
Олегов нехотя двинулся к берегу.
– Здрасьте, – искательно произнес он, втянув голову в плечи.
Коломенцев ничего не ответил, даже не посмотрел в его сторону.
– Этот жив, – сказал старик, осматривая Валька, – нужно перевязать и утащить отсюда. Чего вы стоите истуканами? Ты, – обернулся он к мукомолу, – стягивай свою шикарную сорочку, пойдет на бинты, а ты, – его указательный палец уткнулся в Егора, – ступай в лес, найди там две жерди: соорудим носилки. И не вздумай сбежать! Последствия будут неописуемы. Понял?!
Олегов кивнул и побрел в лес.
– Ну а вы, интеллигент, – обратился старик к мукомолу, – двигайтесь, или он кровью истечет. Кстати, в этом молодом человеке, – он ткнул пальцем в лежащего Валька, – я узнаю вашего недавнего противника. Вы, как я понял, уже успели подружиться? Однако быстро. Еще вчера приканчивали друг друга, а нынче общая проблема сплотила. Бывает.
– Я… тетрадь, – Коломенцев ткнул пальцем в костер, – она как будто вам адресована? Сгорела…
– Черт с ней. Рубашку, живо!
Чекмазов скинул плащ и склонился над Вальком.
– Ранения у него весьма серьезные, может не выжить. А это очень плохо. Но, если поспешим, возможно, поможем.
Рыбак сноровисто разорвал рубашку мукомола на полосы и стал перевязывать Валька.
– Тетрадка эта… – он не договорил, – да где же ваш второй друг?
– Он мне не друг, – отозвался Коломенцев.
– Друг не друг!.. Этот тоже был вашим врагом. Все течет, все меняется… А вот и товарищ Олегов.
Егор тащил две сухие лесины. Чекмазов мельком взглянул на них.
– Пойдет. Ветки только обломайте.
Через пятнадцать минут из жердей и длинного брезентового плаща были сооружены импровизированные носилки. На них уложили Валька, Егора поставили впереди.
– Потащили! – скомандовал Чекмазов.
– Но куда?
– Да вон к нему в дом, там видно будет.
Валек слабо застонал.
– Давайте быстрее, – поторопил рыбак, – парень, похоже, кончается.
– А с этими что делать? – Коломенцев указал на трупы.
– Нехай валяются.

Из пригородного поезда на перрон станции Забудкино спустилась весьма пестрая компания. Инвалидное кресло, в котором сидел бледный молодой человек, везла одетая в черное пожилая женщина с хмурым замкнутым лицом, рядом шла стройная брюнетка, одетая очень хорошо, если не роскошно. Похоже, и она не выражала восторга от дачной идиллии. Замыкала шествие приятная молодая женщина, светловолосая, с румяным лицом и большими серыми глазами. Похоже, она и была главной в этой пестрой компании. Как уже, наверное, понял читатель, это были брат и сестра Донские и Катя Десантова.
– Зачем мы сюда приперлись? – презрительно спросила Елена. – Комаров кормить?
– Помолчи! – одернул ее Станислав. – Надо, вот и приехали. Ты, видно, не понимаешь, чем для нас может обернуться вся эта история.
– Ну, и куда дальше? – не унималась Елена.
Станислав вопросительно посмотрел на Катю.
– Сейчас кого‑нибудь спросим, – спокойно ответила она, – и не стоит накалять обстановку, она и так накалена. Если мы будем дергать друг друга, это не пойдет на пользу делу.
Елена поджала губы.
– Считай, сестрица, что мы приехали на пикник, – насмешливо заметил паралитик. – Ты же любишь пикники? Вот и расслабляйся.
Катя засмеялась:
– Тем более что природа располагает. Давайте я пойду вперед, а вы потихоньку следом.
– Вы мне объясните, – уже более спокойно спросила Елена, – что мы собираемся здесь делать?
– Отдыхать! – оборвал ее Станислав. – Тебе же сказали.
– Мы должны снять какое‑нибудь жилье, – начала терпеливо объяснять Катя, – и дождаться появления старика.
– Что еще за старик? И неужели мы будем здесь жить?
– Поживем немного, – ответил сестре Станислав, – ты не переживай, совсем чуток.
– Но неужели нельзя было обойтись без меня?
– Нельзя, и точка! – Брат, казалось, начинал сердиться.
– Успокойся, я готова побыть тут, но только ради тебя.
– Конечно, – Станислав поморщился, – в нашем семействе все делается исключительно ради меня. Не торопись, Катя. Успеешь спросить. Давай‑ка лучше сосредоточься и проясни, что здесь происходит.
Катя отошла в сторону и замерла, уставив неподвижный взгляд в пустоту.
Лицо ее побледнело, глаза остекленели. Так продолжалось минут пять. Потом она вышла из ступора и тревожно взглянула на паралитика.
– Ну что? – спросил он.
– Дело плохо. Я не могу связаться с братом, похоже, он или без памяти, или вообще…
– Что, вообще?! – испуганно спросила Елена.
– Убит, дура! – заорал Станислав. – Что же делать? – уже спокойно спросил он.
– Надо отыскать этого, как его?.. Олегова, что ли?.. Дачника, который нашел бумаги. Может быть, он в курсе событий.
– Послушайте, гражданка, – окликнула она проходящую женщину, – не подскажете, где тут у вас проживают дачники.
– Тут много дачников, – откликнулась бабенка, – у Хватовых живут, у Малыгиных, у Ольниковых тоже…
– Семейная пара и, видимо, с детьми, – пояснила Катя. – Мужчина интеллигентного вида, в шляпе и очках.
– А‑а! Это, наверное, вам к Ольниковым нужно. Пройдете вот по этой улице, потом на следующей повернете вправо и – до конца. На самом краю деревни будет их дом. Вам туда.
Женщина с интересом оглядела живописную группу, кивнула головой и пошла своей дорогой.
– Знает она, что такое интеллигентный! – подала голос Елена.
– Ты плохого мнения о собственном народе, – отозвался Станислав.

Перед калиткой группа остановилась.
– Как будто здесь? – с сомнением сказала Катя. Она вошла внутрь. – Эй, есть кто‑нибудь?!
Но во дворе было пусто. У входа в дом валялась странная конструкция, в которой Катя признала самодельные носилки. Похоже, дело действительно худо. Катя вошла в дом и тотчас увидела брата. Он лежал на хозяйской кровати, а рядом суетились какие‑то личности. Она узнала Коломенцева, остальные были ей незнакомы.
– Что случилось? – воскликнула она.
– Ранен, – отозвался Коломенцев, – и очень серьезно.
– Давайте‑ка я посмотрю. – Катя подошла к кровати. – А остальных я попрошу выйти вон. Здесь и так не протолкнуться, кстати, возле ворот ждут еще трое, пригласите их войти. – Она склонилась над братом. С первого взгляда ей стало понятно, что долго он не протянет. Оба ранения были в грудь, и, как можно понять, пробиты оба легких. Жить Вальку оставалось от силы несколько часов. Кровавая пена пузырилась на его губах, он тяжело, со свистом дышал.
– Хана, – вдруг внятно произнес он.
– Ты меня слышишь? – спросила Катя, но брат молчал.
– Хана, – повторила она вслух, – нам всем хана.
Слеза скатилась по щеке, но Катя взяла себя в руки – теперь нужно думать, как спастись самим, хотя, скорее всего, это невозможно. Она вышла из дома. Во дворе сгрудились остальные. Вид у них был испуганный и растерянный, только неизвестный Кате старик, казалось, оставался спокойным.
– Ну что там? – спросил Станислав.
– Умирает, – просто ответила Катя.
– Может быть, я чем‑то могу помочь? – испуганно поинтересовалась Елена.
– Можешь, конечно, посмотреть, но положение критическое, и вряд ли он выкарабкается. Даже если бы сейчас он уже лежал на операционном столе, и тогда шансов у него почти не было бы. – Она оглядела толпу во дворе. – И что же дальше? Может мне кто‑нибудь ответить? Кто его ранил?
– Позвольте мне, – выступил вперед мукомол. – Я, так сказать, являюсь непосредственным участником событий. – И Коломенцев, путаясь и запинаясь, изложил ход событий, уже известных читателю.
– Так, – сказала Катя, – ситуация хуже не придумаешь. Те, двое, так и остались лежать на берегу… Их наверняка уже хватились и ищут. И найдут очень скоро. Что же нам делать?
– Я предлагаю спрятаться, – заявил Егор, – в лесу…
– Вы это серьезно? – Катя пристально посмотрела на историка. Тот непрерывно гримасничал и, казалось, был не в себе.
«Не тронулся ли он от всего происшедшего?» – подумала Катя.
Из дома вышла Елена.
– Безнадежен, – она развела руками.
– В лес, все бежим в лес, – продолжал бормотать Егор.
– Давайте‑ка определимся, – подал голос Станислав, – кто, собственно, должен спасаться. Нас тут довольно много… Вот вы, – обратился он к мукомолу, – вас как будто и не касаются наши проблемы.
– Но ведь именно меня они хотели убить, – сказал Коломенцев.
– Ладно, значит, вы с нами. Теперь этот молодой человек, который предлагает укрыться в лесах. Он кто такой?
– Хозяин этого дома, – пояснил Коломенцев, – он первым нашел документы Пеликана. А дальше… – он запнулся.
– А дальше, – докончил за него Станислав, – он подыгрывал и тем, и другим. Как я понимаю, именно он привел к вам Жданко и теперь указал место, где вы скрывались…
– От меня жена ушла! – запальчиво сказал Егор. – Вместе с детьми…
– Конечно, очень печальный факт, но при чем тут мы? Как я понимаю, непосредственная опасность вам не угрожает. Поэтому стоит ли удаляться в леса. Конечно, домишко ваш в ходе дальнейших событий может несколько пострадать. Однако он вам, кажется, не принадлежит, так что стоит ли волноваться. Садитесь на поезд и езжайте домой, в Тихореченск. – Станислав перевел взгляд на старика. – А вы, извините, кто такой?
– Да ведь это… – влез мукомол, – да ведь это тот самый… который все знает…
– Позвольте, в отношении собственной персоны я могу и сам дать объяснения, – спокойно сказал Чекмазов. – Нас здесь действительно слишком много, но очень скоро вы поймете, что без нашего общего участия спасения не будет.
– Вы уверены, что мы спасемся? – иронически спросил Станислав.
– Ничего заранее утверждать не смею, но думаю, ситуация вовсе не так страшна.
– Так вы – тот самый таинственный рыбак, в чьих руках все нити нашей судьбы?
– Совершенно верно, молодой человек, вполне подходящее определение. Именно нити вашей судьбы. И я не желаю, чтобы их перерезали. Но сначала мне бы хотелось сообщить вам кое‑какие факты, без которых вы не до конца уясните суть происходящих событий. Конечно, обстановка не совсем подходящая, кроме того, рядом умирает человек, но рассказ мой не займет много времени. От силы полчаса. Поэтому извольте выслушать. Он очень важен. Так вот. Мир абсурден.
– Свежая мысль, – насмешливо заметил Станислав.
– Попрошу не перебивать. Мир безусловно абсурден. И так заложено изначально. Но! Существуют некие силы, пытающиеся упорядочить этот абсурд. Силы эти тоже существовали изначально, так сказать, от истока веков.
– Почему же, если они существовали изначально, количество абсурда не уменьшается? – не успокаивался паралитик.
– А потому, что, упорядочив мир, эти силы теряли смысл существования.
– Хитро! – засмеялся Станислав.
– Давайте все‑таки послушаем человека, – вмешалась Катя, – хотя я тоже не совсем понимаю, при чем тут абсурд и мы.
– А при том, – спокойно ответствовал Чекмазов, – что вы четверо и являетесь переходным элементом от абсурда к порядку. Все, что я сейчас скажу, скорее похоже на легенду, сказку, однако уж придется вам в нее поверить. Так вот. Миром управляют сверхсущества, живущие в Агарте. Их можно назвать Верховными правителями, непознанными, повелителями судьбы, Царями Мира, да мало ли как еще. Агарта находится, как говорят, в Тибете.
– По‑моему он пытается растолковать нам теории мадам Блаватской, – прокомментировал паралитик.
– Вы, молодой человек, демонстрируете осведомленность. Но вы относитесь ко всему этому, как я понимаю, скептически, а ведь уже ваши способности должны бы заставить вас поверить в присутствие сверхъестественного начала. Вы как будто начитанны и должны понимать, что история человечества совершенно бессмысленна и к тому же чрезвычайно кровава. Даже спустя столетия причины некоторых глобальных катаклизмов совершенно неясны, чего уж говорить о современности. Далеко ходить не нужно. Взять хотя бы историю России. Но сейчас не о ней. Бессмысленность истории только кажущаяся, на самом деле существует некий сверхразум, который управляет логикой событий, хотя на первый взгляд простым смертным происходящее кажется абсурдом. Большевики учат, что в основе исторических процессов лежит экономика, но это всего лишь теория, которая выдается за истину. Если в основе бытия лежат противоречия между отдельными классами или группами, то как расценивать влияние на историю общества тех сил, которые неподвластны влиянию человеческого разума, например стихию природы. Ведь различные климатические явления, например внезапные похолодания или потепления, изменения климата, одним словом, влияют на развитие человечества значительно активнее, чем все войны и революции, вместе взятые.
– Что же, по вашей логике, это Цари Мира умеют управлять погодой? – поинтересовался Станислав.
– Вполне возможно.
– Тогда они – боги.
– Другая ипостась одной и той же крайности. Если марксисты отрицают существование любой сверхъестественной силы, то идеалисты, напротив, утверждают, что все находится в руках Божьих и на все воля Божья. Но правители Агарты вполне осязаемы, они не требуют поклонения, напротив, стараются как можно меньше афишировать свою деятельность.
– Так как же они влияют на судьбы мира? – в первый раз вступил в разговор Коломенцев.
– Через различные организации, общества – как тайные, так и вполне законные – политические, научные, культурные… Самые различные! Естественно, там не знают, кто их направляет, кто в действительности дергает за ниточки. Вспомните Коммунистический Манифест: «Призрак бродит по Европе…» Чем не начало мистического трактата.
– То есть, вы хотите сказать, что весь прогресс, все проявления человеческого духа, человеческой мысли двигают какие‑то неведомые правители? – запальчиво спросил Коломенцев.
– Примерно так, – спокойно ответил Чекмазов.
– Бред!
– Очень скоро вы убедитесь, что вовсе и не бред. Но я хочу продолжить. Вы позволите? Так вот. Одним из первых сообществ, приблизившихся к разгадке тайн верховных правителей земли, были тамплиеры, или храмовники. Как известно, этот духовно‑рыцарский орден возник в Палестине во время крестовых походов. Тамплиеры, возможно, открыли какой‑то из секретов правителей. А может быть, просто вступили с ними в непосредственный контакт. Ведь не случайно же рыцари‑храмовники достигли таких высот в тогдашнем обществе: являясь банкирами всей Европы, стали не только экономическими, но и политическими гегемонами, что и привело к их гибели.
– Снова противоречие, – прервал старика Станислав. – Почему же, обладая могуществом, они не смогли предотвратить собственную гибель?
– Время собирать камни, время разбрасывать камни, – туманно выразился Чекмазов.
– Эта историческая лекция, конечно, весьма интересна, – раздраженно сказала Елена, – но я совершенно не понимаю, какое отношение к нам имеют тамплиеры и почему это мы должны выслушивать досужие бредни в тот момент, когда нам угрожает опасность, да и к тому же рядом умирает человек?
– Я говорю всего десять минут, – спокойно сказал Чекмазов, – а просил у вас полчаса. Если не будете мне мешать, рассказ не займет много времени. Так вот. После того как на тамплиеров обрушились репрессии, они, вернее, часть из них, сумели скрыться. Существует гипотеза, что они рассеялись по свету, но правильнее сказать, что рыцари Храма перебрались в Агарту, под крыло к Верховным правителям. Однако тамплиеры не исчезли полностью из жизни Европы. Они, так сказать, реинкарнировались. Различные мистические ордена, секты, группы воплотили в своей идеологии идеи и догматы тамплиеров.
– Это были, конечно же, масоны, – вставил Станислав.
– Можно и так сказать, – подтвердил Чекмазов, – если понимать под термином «масоны» многочисленные духовно‑просветительские организации. Но дело, конечно, не в них. Мы сейчас не касаемся роли наследников тамплиеров в истории современной цивилизации. Я хочу заострить внимание на мистической стороне вопроса. Все вы знаете легенду об Агасфере, или Вечном жиде. Некий иудей, оскорбивший Иисуса Христа во время его пути на Голгофу, был обречен на бессмертие, вернее, на вечные скитания по земле. Его встречали то тут, то там, особенно в Средние века. В восемнадцатом веке россказни про Агасфера становятся предметом насмешек, и тем не менее Вечный жид время от времени продолжает появляться в разных городах Европы, Азии, Америки. Хотя над легендой об Агасфере смеются, однако как раз в этот период вдруг возникают люди, которые заявляют, что живут уже не одну сотню лет. Скажем, граф Сен‑Жермен.
Кое‑кто выдвигает версию, что Сен‑Жермен и Агасфер – одно и то же лицо. Однако в век просвещения подобные басни высмеиваются, а Сен‑Жермен объявляется авантюристом. Но граф был именно тем, за кого себя выдавал.
И вот наконец я перехожу к той части своего повествования, которая касается непосредственно вас. Бессмертные, которые обитают в Агарте, контактируют с жителями Земли через неких индивидуумов, которые находятся в гуще людской и служат своего рода приемо‑передатчиками. Они и известны под десятками имен, включая такие, как Агасфер, Сен‑Жермен… Но они не бессмертны. Каждые сто двадцать лет происходит смена. Резерв жизнедеятельности одного индивидуума, так сказать, вырабатывается. На смену ему приходит другой.
– Но, позвольте! – перебил старика Коломенцев. – Ведь, если следовать вашей логике, Верховные правители бессмертны? К тому же и Агасфер, и Сен‑Жермен являлись людям на протяжении сотен лет, а вы говорите, что максимальный срок их жизнедеятельности – всего сто двадцать лет.
– Те, о ком идет речь, не сами Верховные правители, а всего лишь связующее звено между людьми и Агартой. Они не совсем люди, хотя обладают всеми биологическими особенностями людей. Они, как бы пояснее выразиться, матрицированные копии одного и того же субъекта и похожи друг на друга, как две капли воды. Поэтому на протяжении веков их и принимают за одно и то же лицо. Да они и есть одно и то же лицо, только размноженное в виде копий. Суммарное количество их знаний и опыта передается от одной копии к другой. В незапамятные времена некое количество копий было спрятано в разных местах земли и, по мере приближения срока, приводится в действие.
– Но позвольте, – не сдавался Коломенцев, – земля существует миллионы, если не миллиарды, лет. Тогда таких копий должно быть огромное количество.
– Их точное количество мне неизвестно, – усмехнулся Чекмазов. – Достоверно знаю только, что деятельность Верховных правителей, во всяком случае именно в этом направлении, насчитывает несколько тысячелетий, то есть обозримый период появления и развития человеческих цивилизаций. Так что их было не так уж и много. Причем появление нового персонажа предусмотрено в той точке планеты, которая в данный момент активнее всего влияет на мировые процессы. В настоящее время в России.
– И какое отношение ко всей этой чертовщине имеем мы? – поинтересовался паралитик.
– Самое непосредственное. Дело в том, что оживить, активизировать очередную копию должен ее предшественник. Но не сам. За пару десятков лет до того он оплодотворяет двух специально отобранных женщин. Рождаются две пары близнецов – обязательно близнецов. Они впоследствии и приводят в действие механизм.
– Бред! – сказал Коломенцев.
– Позвольте, значит, этими близнецами и являемся мы четверо? – с интересом спросил Станислав.
– Именно так.
– И что же с нами будет после этого, как вы выражаетесь, приведения в действие механизма?
Чекмазов пожал плечами:
– На предыдущих реинкарнациях я не присутствовал.
– Не нужно темнить. Поскольку наша задача выполнена, мы, скорее всего, окажемся больше не нужны, то есть прекратим существование. Не так ли?
– Очевидно, так. Точно я сказать не могу.
– Итак, некогда нас четверых зачал этот ваш Агасфер, Сен‑Жермен или черт знает кто еще. Потом нас перевозят в эту дыру и приглядывают за нашим развитием. А теперь во славу некоего великого дела мы должны умереть? Но я вовсе не собираюсь умирать. Я хоть и калека, но хочу жить. Да и они желают того же самого. – Станислав кивнул на Катю и Елену. – А может быть, я ошибаюсь. Они мечтают вдохнуть жизнь в сверхразум. А, девушки? Молчат. Видно, не совсем прониклись вашей идеей.
– Я вовсе не желаю ни в кого вдыхать или, там, выдыхать… у меня в отношении собственной жизни несколько другие планы, – неожиданно произнесла Елена.
– Сестрица, оказывается, не хочет. А скажите, где находится этот ваш сверхразум? И какую роль играете вы сами? – не успокаивался Станислав.
– Моя роль? – усмехнувшись, переспросил Чекмазов. – Я, так сказать, генеральный координатор. Определяю весь текущий процесс.
– А разве Пеликан…
– Пеликан?! Ладно! Раз уж начал говорить, продолжу. На первый взгляд все происходящее кажется нелепым. Однако это не так. Сам ход событий подтверждает: выполнение Плана идет своим чередом. В начале тридцатых годов перед теми, кто сегодня себя называет розенкрейцерами, была поставлена задача подыскать для осуществления Плана двух молодых женщин. К намеченному сроку они были найдены и подготовлены. В свое время родились две пары близнецов. Теперь возникла необходимость переправить их на место предстоящей реинкарнации. Ситуация в те времена, как вы знаете, была не самая подходящая для подобных круизов. Война в Европе разгоралась, к тому же нацистам стало известно о Плане. Тем не менее План необходимо было выполнить. Детей разделили с самого начала, еще в Праге. Дело в том, что по сценарию одна пара детей должна была владеть даром телепатии. Для чего – станет ясно чуть позднее. Короче говоря, единоутробные пары – Станислав и Екатерина, Елена и Валентин. Хотя, конечно, отец у вас общий.
– Мне рассказал про это Пеликан, – заметила Елена.
– Правильно, но тот, кого вы считаете Пеликаном, совсем не знал деталей. Он даже не представлял, для чего все затеяно. Иван Иванович, он здесь известен под этим именем, действительно был розенкрейцером, но занимал в ордене очень невысокую степень. Он был поставлен в известность о существовании некоего Плана, осуществить который можно только с помощью близнецов. Кстати говоря, разговоры о Плане ведутся не одно столетие. Кроме него, к детям были приставлены две няньки, одна из которых сейчас находится здесь, – Чекмазов указал на немую, – а другая – Аглая – скончалась несколько лет назад. О подлинных целях Плана знал только я, поскольку я и есть истинный Пеликан.
– Но ведь вы говорили, что являетесь немецким агентом? – удивленно спросил Коломенцев. – Как же так…
– В целях конспирации пришлось взять на себя и эту обузу, – спокойно объяснил Чекмазов. – В какой‑то степени это помогло на первой стадии операции. А потом, когда мы прибыли сюда, оставалось только ждать. Кстати, про меня никто не знал. Иван Иванович простодушно считал, что он – всему голова. Он сопровождал детей, которых, как вы знаете, в Тихореченске встретили надежные люди, тайные розенкрейцеры. Дети росли, а мнимый Пеликан скрупулезно вел свои записки, пытаясь вникнуть в суть Плана. Но с течением времени он стал терять веру, все больше опускался. Причина тому – полнейшее неведение. Ему казалось, дети, которых он боготворил, вполне обычны. Да так в общем‑то и было. Потом родителей Десантовых арестовывают, спустя несколько лет Валентин попадает за решетку. Казалось, все рушится. Несчастный постоянно ожидал появления Посланца, но, увы, не дождался. Потом умирает Аглая… Лже‑Пеликан полностью уверился, что План рухнул. В отчаянии он пригласил к себе Елену Донскую и рассказал ей про близнецов, про Прагу… Намекал на какое‑то мифическое наследство. Смутив девушку невероятными перспективами и призрачным состоянием, он и вовсе, как говорится, зарапортовался. С горя он бросился под поезд. А зря! План, вопреки представлениям Ивана Ивановича, начинает хоть и медленно, но методично осуществляться. Сначала близнецы самостоятельно – заметьте, самостоятельно, без чьих‑либо подсказок – осознают свои до поры скрытые возможности. Естественно, они используют их для собственной пользы. Наши малютки эгоистичны и думают только о своем благе. Это тоже входит в программу. Но постепенно в их души начинает просачиваться по капле милосердие. Лед тает. Я исподволь, внимательно наблюдаю за всем происходящим и чувствую: время осуществления Плана должно вот‑вот наступить. Не хватает только Посланца. И вот он наконец появляется.
– Кто же это? – с интересом спросил мукомол.
– Вы, – невозмутимо ответил Чекмазов.
– Я???!!! – Коломенцев изумленно воззрился на старика.
– Да, милейший Игорь Степанович, именно вы!
– Но я… Ничего такого… Вы шутите!..
– Дайте мне дорассказать. Я знал все. Для чего привезены сюда дети, как теоретически должны развиваться события. Не знал я только одного. Где находится место? Где находится тот, которого нам предстоит оживить? Предполагал, что он сокрыт где‑то здесь, рядом, но где точно – не ведал. Это было предусмотрено Планом. Со мной могло что‑то случиться, меня, в конце концов, могли подвергнуть пыткам… мало ли что… Показать место должен был Посланец. Когда с год назад в Тихореченске появился господин Коломенцев, я сразу обратил на него внимание. Во‑первых, он почти сразу же отправился в публичную библиотеку, где стал интересоваться литературой по оккультизму. А нужно вам сказать, библиотекарь Марта Львовна, весьма интересная в некоторых отношениях дама, моя хорошая знакомая. Она мне и сообщила о странном гражданине. И не только мне. Хочу пояснить: она также является секретной осведомительницей Комитета государственной безопасности и сообщила туда об увлечении Игоря Степановича. Конечно, на первый взгляд нелогично. Посланец тут же привлекает к себе внимание. Но это только на первый взгляд. Дело в том, что до сей поры господин Коломенцев и сам не догадывался о своем предназначении. Вот и сейчас он недоуменно таращит на меня глаза, а между тем все очень просто. Наш друг сызмальства увлекался всякой мистической дребеденью. Кроме того, он был масоном. Видимо, на него обратили внимание и выбрали на роль Посланца. Заложили, так сказать, программу; не мне вам рассказывать, что человеку можно внушить все что угодно, причем таким образом, что его сознание включится в нужный момент, достаточно произнести ключевое слово. И это слово…
– Мутабор! – неожиданно возвестил доселе молчавший Егор. – Я знаю… Я читал в одной книге… С помощью этого волшебного слова можно превращаться в животных и птиц…
– Нет, не «мутабор», уважаемый историк, – перебил его Чекмазов, – это из другой оперы… Слово звучит, – тут он упер взгляд в Коломенцева и внятно произнес по слогам: – Кар‑та‑фил.
Мукомол вздрогнул. Как удар молнии поразил его сознание. Он вспомнил.
Бразилия… Сан‑Паулу… Мрачная комната, горящие свечи. В комнате трое. Он почти не видит их лиц. Они говорят… Сначала один. Потом второй… Третий все время молчит, лишь неотрывно смотрит на него, и слова первых двух отпечатываются в разуме, словно втатуированные в него. Кар‑та‑фил!
– Я знаю, куда нужно идти, – монотонно сказал мукомол.
– Вот видите! – торжественно произнес Чекмазов. – План сработал и на этот раз.
– Но с чего вы решили, что мы потащимся неведомо куда, навстречу своей гибели? – пытаясь оставаться спокойным, спросил Станислав.
– Вообще‑то у вас нет другого выбора, – сообщил Чекмазов. – А кроме того, кто вас, собственно, спрашивает? Для того вам и даны определенные способности, чтобы в нужный момент они же и явились своеобразным тормозом. Вы оба запрограммированы выполнять то, что я вам прикажу. А вторая пара просто‑напросто воспримет ваши мозговые импульсы как собственные, что уже не раз происходило.
– Посмотрим, – недоверчиво произнес Станислав.
– Хотите попробовать воздействовать на меня? – усмехнулся Чекмазов. – Ну что ж, попробуйте.
Паралитик напрягся и, казалось, сжался. Он пристально смотрел на старика, но ничего не происходило.
– Помоги мне! – крикнул он Кате.
– Бесполезно, – отозвалась она, – я еще раньше пыталась… Его сознание не поддается воздействию. Оно словно огорожено стеной.
– Вот именно, – ехидно подтвердил Чекмазов, – очень точное определение. Именно стеной… Все давным‑давно предусмотрено, а вот мне вскрыть ваши черепушки ничего не стоит. Итак…
Как будто ничего не случилось, но присутствующих обдало волной холода.
Ощущение в жаркий летний вечер было настолько достоверно, что стоявших во дворе передернуло, как от порыва ледяного ветра.
– Замерзли?! – захохотал Чекмазов. – Как будто я Дед Мороз. А вы, глупые, думали, что сильнее вас никого нет. Какая наивность! Ладно, гуси‑лебеди… Не буду вас принуждать. Сами пойдете или как?
В эту минуту из‑за плетня раздался голос Анисьи Трофимовны:
– Эй, Петрович?!
Чекмазов оглянулся на зов.
– Сколь вас много собралось, – продолжала хозяйка. – Скажи, Петрович, не по вашу ли душу архангелы заявились? Рыщут по деревне какие‑то ребята, спрашивают: «Не видали ли здесь незнакомых людей…» На вид люди ой серьезные!
– А много их, Анисья? – спросил Чекмазов.

– Человек десять, а может, и больше… И в гражданской одежде, и военные, и участковый с ними.
– За нами, – спокойно сказал старик.
– Вот и я гляжу… А ты прямо митинг тут развел…
– Верное замечание. Хорошо, пора двигаться. – Чекмазов оглядел своих полупарализованных соратников. Они действительно пребывали словно в ступоре. Коломенцев тупо уставился в стену сарая, Станислав, сжавшись, сидел в своем кресле, Катя и Лена неподвижно стояли рядом, и только Егор ходил взад‑вперед, что‑то шепча под нос.
– Послушай, Анисья, – сказал старик, обращаясь к хозяйке, – одолжи керосиновую лампу.
Хозяйка, ни слова не говоря, сходила в дом и вернулась с «летучей мышью».
– Подойдет, – довольно произнес Чекмазов. – А ты, юноша, – обратился он к Олегову, – неси из дома свою. Два осветительных прибора у нас имеются. Хорошо. Я сам понесу. Грузите раненого на носилки. И выступаем.
– Но он же вот‑вот скончается, – подала голос Елена, – зачем он нам?
– Так надо, – коротко ответил старик, – выполняйте. Молодой человек пойдет впереди, а вы, девицы, – обратился он к Кате и Елене, – попеременно будете держать носилки сзади.
Бесчувственного Валька уложили на носилки.
– Взяли! А теперь вперед. Ведите нас, господин Коломенцев… Слово‑то не забыли? Картафил!

ГЛАВА 23

Между тем начало смеркаться. Солнце ушло за верхушки деревьев, и синие сумерки пали на землю.
Странная процессия двигалась по лесной тропе. Впереди, словно автомат, размеренно шагал мукомол, следом с носилками, сменяя друг друга, шли Олегов и женщины, потом немая толкала коляску со Станиславом, а замыкал шествие Чекмазов с керосиновыми фонарями.
– Как я понимаю, идти нам недолго, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.
– А может, всю ночь? – отозвался Станислав.
– Не думаю. Место где‑то совсем рядом. Сколько я тут ходил, сколько искал…
Лес кончился, и открылось железнодорожное полотно. Коломенцев все так же неторопливо вскарабкался на насыпь. За ним последовали остальные. Старуха взяла на руки Станислава, перенесла его через рельсы, а следом перетащила коляску.
– Значит, за линией, – задумчиво сказал Чекмазов. – И куда же дальше?
Но Коломенцев, не отвечая, все шел и шел вперед.
– По‑моему, он ведет нас к деревенскому кладбищу, – предположил Олегов.
– Вы думаете? – Чекмазов в сомнении остановился. – Нет. Маловероятно. Хотя все может быть.
И действительно, мукомол привел их прямо на сельский погост. В сумраке показались кресты и деревянные пирамидки, чьи печальные силуэты рельефно выделялись на фоне закатного неба. Тучи мошкары вились над кладбищем. Ее писк сливался в один высокий непрерывный тон, томительный и сладостный одновременно. Томительный, поскольку навевал мысль о смерти, на которую обречена эта живая копоть через несколько часов, а сладостный из‑за того, что он неразрывно связан с летом, хорошей погодой, с цветением жизни.
– Здесь, – монотонно произнес мукомол, указывая на деревянное надгробье.
– Здесь?! – недоверчиво переспросил Чекмазов. Он достал из рюкзака карманный фонарь и посветил на надгробье.
– «Ефросинья Егоровна Морянина, вдова», – прочел он по складам. – Ну и что?
Мукомол словно очнулся, громко вздохнул и опустился на деревянную скамью, стоящую подле могилы. Он удивленно огляделся по сторонам.
– Где это я?
– А вы разве не помните, как шли сюда? – удивленно спросил Чекмазов.
– Ничего я не помню, – раздраженно промолвил Коломенцев. – Помню только, вы произнесли какое‑то слово, и все…
– Картафил, – сказал Чекмазов. – Это слово пробудило в вас то, чего вы и сами не знали. Но теперь, когда цель достигнута, из послушной марионетки вы вновь превратились в самого обычного человека. Вы, уважаемый, привели нас к предполагаемому местонахождению того, в кого мы должны вдохнуть жизнь. Эти ребятишки, то есть… – Чекмазов указал рукой на безмолвно стоящих близнецов. – Носилки‑то уберите с дороги, – распорядился он, потом наклонился над Вальком. – Похоже, парень совсем плох. Уж и не знаю… – он не докончил, снова посмотрел на надгробье. – Какая‑то Ефросинья… Странно. Может быть, произошла ошибка? Но до сих пор ошибок не было. Что же? Придется копать. – Он оглядел столпившихся людей. – Лопаты, кайла нужны… Это, конечно, не проблема, и все же не верится. Совсем рядом, под боком… Паренек, – обратился он к Егору, – дуй на станцию, организуй пару лопат, хотя нет. Тебя, голубя, посылать опасно. Еще сбежишь, а и того хуже, наведешь на нас кого… Давай ты, старая, – обратился он к немой, – разыщи на станции инструмент и кайло не забудь.
Немая покорно шагнула в сгустившиеся сумерки.
– Принесет, – уверенно подтвердил старик, – а мы пока лампы затеплим. – Он чиркнул спичкой, и крошечный язычок пламени прочертил мрак. Звякнуло стекло ламп. И вскоре на земле образовались два круга тускловатого призрачного света.
Стало совсем темно, лишь на западе виднелась светлая полоса, но скоро и она померкла и почти исчезла. Ночь обступила наших героев, сгустилась, стала осязаемой. Все молчали. Мошкара вилась над лампами, вспыхивала, сгорая крохотными искрами, но неотступно стремилась окунуться в пламя.
Если бы посторонний наблюдатель увидел собравшихся на кладбище в столь неурочный час, то он, скорее всего, решил бы, что здесь творится какой‑то черный обряд. Но и при дневном свете в эту глушь редко кто забредал.
– А я вспомнил это место, – нарушил молчание Коломенцев. – Мы приходили с Олеговым несколько дней назад и остановились как раз возле этой могилы.
– А зачем вы сюда приходили? – с любопытством спросил Чекмазов.
– Хотели найти могилу Пеликана.
– Да. Он похоронен где‑то здесь. Но почему вы пришли именно к захоронению вдовы? Хотя, возможно, сей факт только доказывает мою правоту. Подсознательно вы стремились на это место.
Коломенцев ничего не ответил. Но зато отозвался Станислав.
– Что же вы намерены делать? – поинтересовался он. – Раскопать могилу? Неужели здесь находится этот ваш Бессмертный? А я представлял, что он лежит в некоей усыпальнице, наподобие мавзолея или гробницы фараона. А тут какая‑то вдова… Блеф, похоже…
– Вы полагали, что в этом месте должна быть построена вторая пирамида Хеопса и многочисленные археологи и туристы, сельскохозяйственные рабочие должны резвиться возле нее? – насмешливо спросил Чекмазов.
– Не уверен насчет пирамиды, но непонятно, как это посреди кладбища можно спрятать нечто сверхъестественное. И когда спрятали? До или после возникновения кладбища? Могилка‑то, судя по всему, не особенно старая?
– А я вот одного постигнуть не могу, – вступила в разговор Елена, – как мы будем его оживлять? Прикосновением, что ли?
– Тебе же сказали, глупая, – серьезно пояснил паралитик, – совокупность наших душ должна чудесным образом перейти в это нечто, а от нас останется лишь холодная, никому не нужная оболочка, то есть, попросту говоря, трупы. Нас и похоронят в могилке этой Моряниной.
– Ужас!!!
– А мне даже интересно. Как все произойдет… Всю жизнь мечтал пережить нечто подобное…
– А я вот не мечтала, – спокойно сказала Катя Десантова. – Я, конечно, предчувствовала, что‑то должно произойти, ведь не просто так нам даден Дар. Но я вовсе не желаю никого оживлять. Тем более ценой своей жизни. Вон, брат уже поплатился, теперь как будто наша очередь… А зачем? Ради какой‑то неведомой цели. Бессмертные… Власть над миром… Бред! Но и уйти я не в силах. Значит, все вполне реально…
– Реально или нереально, мы сейчас проверим, – заявил Коломенцев.
– Ну конечно! – отозвался Станислав. – Среди нас великий естествоиспытатель. Все ему нужно узнать, все потрогать своими руками. Своего рода материалистический подход к мистике. Один раз он чуть не повесился, другой, по случайности, избежал ножа и, наконец, получил по черепушке, но опять же не смертельно. Не слишком ли часто «курносая» обходит товарища мукомола? Или его охраняет неведомая сила? Именно та, которая привела нас сюда.
– Все может быть, – отозвался Чекмазов.
– Замечательно, – не унимался Станислав. – Только мы должны остаться здесь навсегда, а он, этот естествоиспытатель, преспокойно поедет домой, по‑видимому, писать мемуары. Или другой наш друг, – он указал на пригорюнившегося Егора, – он все затеял, он нашел проклятые бумаги, а теперь изображает из себя дурачка. Что он здесь делает?
– Он будет копать, – сообщил Чекмазов.
– Значит, взят в качестве подсобной силы. И это предусмотрено! Гениально! Все происходящее, как в капле воды, повторяет устройство нашей замечательной страны. Ради мумифицированного трупа совершается множество нелепостей, гибнут люди. Причем имеются теоретики, знающие, что и как, но не знающие – зачем? Присутствуют и летописцы, желающие запечатлеть героический подвиг масс, а также движущие силы, которые при помощи лопаты должны прокопать дорогу к светлому будущему, которое почему‑то ведет на кладбище.
– Экономической силы в руках пролетарского государства совершенно достаточно, чтобы обеспечить переход к коммунизму, как сказал Владимир Ильич Ленин на одиннадцатом съезде партии, – меланхолически изрек Егор.
– Вот! Уже Ленина цитирует! – засмеялся паралитик. – Мои слова подтверждаются. Ничего, историк, сейчас вы продемонстрируете нам свой творческий потенциал.
Рядом послышался шорох.
– Тише! – приказал Чекмазов.
Из тьмы вынырнула немая. Она несла в руках две лопаты и кайло.
– Отлично, – успокоился старик. – Приступим. Позвольте. Начну я. Первый, так сказать, рывок. – Он переставил лампы поближе к могиле, потом поплевал на ладони, как заправский землекоп, потом взял в руки лопату и начал копать. Остальные, как завороженные, следили за его действиями.
– Грунт довольно рыхлый, – сообщил Чекмазов.
– Плохо сцементирован экономическими связями, – съязвил Станислав.
– Не нужно говорить под руку, уважаемый! – одернул его старик.
– Ну почему же? Неужели тот, кому осталось жить, может быть, пару часов, не имеет права на шутку. А вы мне рот затыкаете.
Ничего не ответив, Чекмазов продолжал копать. В его движениях чувствовалась некая ожесточенность, словно он хотел поскорее закончить и так уже затянувшееся дело. Наконец он остановился и вылез из образовавшейся ямы.
– Шабаш. – Чекмазов сплюнул. – Следующий. Давайте‑ка, господин Коломенцев, разомнитесь.
Мукомол подхватил лопату и спустился в яму. Он стоял в ней по пояс.
– Допустим, докопаем до захоронения… – задумчиво сказал Коломенцев.
– Если оно существует, – перебил Чекмазов.
– …А что дальше? Там что же, подземный ход имеется?
– Очень скоро узнаем. Интенсивней, мукомол, интенсивней. Не все же головой работать; нужно и руками…
– Но ведь он ранен, – вступилась Катя.
– Ах, я и забыл! Ничего, небольшая физическая нагрузка полезна. Хотя, похоже, толку от него никакого.
Действительно, Коломенцев ковырялся в яме как будто из последних сил.
– Ладно, вылезайте, – скомандовал Чекмазов, – пробил ваш час, историк. Докажите, что лучшие кадры советской науки способны на многое.
– Охотно. Всегда рад помочь. Тем более в столь занимательном деле. – Егор шустро заработал лопатой. Очень скоро из ямы торчала только его голова.
– Действительно, – удивленно сказал Чекмазов, – умеет работать парень, видно, что выходец из народных масс. Не то, что представитель эксплуататорского сословия, – он кивнул на Коломенцева, растянувшегося прямо на траве.
– Мне все это порядком надоело, – раздраженно сказала Елена. – Да и есть хочется.
– Потерпите, моя красавица, – успокаивающе произнес Чекмазов.
– Ты, сестрица, не вовремя вспомнила о еде, – заметил Станислав. – Возможно, мы больше вообще никогда не сядем за стол.
– Тем более неплохо бы подкрепиться.
Из ямы в этот момент донесся глухой звук. Лопата ударила о дерево.
– Кажется, есть, – донесся голос Егора.
Все столпились возле могилы.
– Что там? – спросил Чекмазов.
– Вроде гроб.
– Вылезайте, историк. Я сам посмотрю.
Захватив кирку, старик спрыгнул в яму.
– Посветите, – попросил он. Олегов поднес к краю ямы лампу. Чекмазов ударил киркой в крышку гроба. Гнилое дерево хрустнуло. Кирка прошила его насквозь.
– Там всего лишь кости, – разочарованно произнес Коломенцев.
– А вы что хотели увидеть? – осклабился Чекмазов.
– Как что? Легендарного Бессмертного, – сказал Станислав. – А тут труха, тлен… А может, и вся ваша затея – труха?
– Гроб нужно вытащить наверх, – не обращая внимания на насмешку, сказал Чекмазов. Он еще несколько раз ударил киркой. – Грязноватая, конечно, работенка, но придется сделать.
Из ямы наверх полетели куски дерева, кости, какие‑то заскорузлые тряпки…
– Н‑да, – произнес Станислав, – удручающее зрелище. Дай‑ка мне череп, нянька, – обратился он к немой. Взял в руку то, что когда‑то было головой, и отставил его на ладони: – Бедная Ефросинья, или попросту Фрося. Хотя я ее и не знал, но попытаюсь представить ее нелегкую жизнь. Работала, должно быть, не покладая рук, растила детей, которые сгинули неведомо куда в ходе грандиозных событий, происходивших в нашем отечестве. Молилась, должно быть, Богу, просила не за себя, а за них, но так ничего хорошего и не выпросила… Эти изъеденные, сточенные почти до основания зубы говорят, что пищу она вкушала грубую, хоть и здоровую, разносолов отродясь не ведала. Под костяной оболочкой таились надежды и страхи, любовь и ненависть, доброта и злоба. Целую вселенную вмещал некогда этот череп, мир – единственный в своем роде. А нынче…
– Не стоит юродствовать, – заметил Чекмазов, вылезая из ямы.
– А почему бы и нет? Ведь я и есть юродивый. Что еще остается калеке, как не насмешничать и кривляться. Однако, долго мы еще будем здесь оставаться? Где же знаменитые подземелья, где покоится Бессмертный? Потревожив эти кости, не совершили ли мы ошибку?
– Нужно копать дальше, – отозвался Чекмазов, – а что, собственно, нам остается. Давайте‑ка, историк…
Егор без разговоров спрыгнул в могилу и заработал лопатой. Из ямы полетели комья глины. Между тем ночь достигла своего пика. Тьма обступила наших героев со всех сторон. Где‑то прокричала ночная птица, совсем рядом ей откликнулась другая. Запах свежей земли смешивался с ароматами трав. С лугов потянуло сыростью. Катя зябко поежилась. Озноб почувствовали и другие участники раскопок.
– Холодно что‑то, – шепотом произнесла Елена, – скорей бы уж кончилось…
– Полезай в яму, согрейся, – сказал Станислав.
Неясное тягостное чувство овладело всеми; ничего особенного не происходило, но напряжение росло. Само ли место было тому причиной, или события дня не давали успокоиться, но все были словно наэлектризованы.
– Посмотрите, как там раненый, – попросил Чекмазов Елену. Она склонилась над Вальком.
– Без изменений. В забытьи… Но до утра вряд ли дотянет.
Катя тоже подошла к носилкам, опустилась на колени. Провела ладонью по лицу брата.
– Странно он выглядит, – задумчиво произнесла она.
– Что же странного? – спросила Елена.
– Раны очень серьезные, а он как будто спит, не без сознания, а именно спит… И дышит ровно… Ничего не могу понять.
– Не агония ли это?
– Вовсе не похоже. Я много раз наблюдала агонию… Он словно под наркозом…
Из ямы раздался лязг и голос Егора:
– Что‑то есть!
– Что именно?! – спросил подскочивший к могиле Чекмазов.
– Какая‑то железная плита.
– Вылезайте, я сам посмотрю.
Старик спрыгнул в яму. Зашуршала осыпающаяся земля.
– Фонарик! – крикнул Чекмазов. – Действительно, здесь нечто вроде люка. Даже кольцо имеется. Сейчас я попробую его открыть. Не поддается, зараза!
– А может, нужно волшебное слово произнести? – подал голос Станислав. – Сезам или что‑нибудь в этом роде?
– Силенок у меня маловато, а ну‑ка вы, историк. Спускайтесь сюда. Попробуем вдвоем.
Послышался скрежет ржавого железа.
– Пошла, родимая! – как филин захохотал Чекмазов. – Итак, люк открыт, вниз ведут ступеньки.
– Верным путем идете, товарищи! – воскликнул Станислав. – Как же мы все туда спустимся?
– Сейчас я посмотрю, что и как… – Чекмазов, светя фонариком, сделал несколько шагов вниз. – Тут довольно просторно, – послышался из глубины его голос. – Можно спускаться. Сначала подавайте инвалида, да осторожнее, не повредите, а то весь его скептицизм улетучится. Историк, пожалуйте сюда, будете принимать.
Егор живо спустился по каменным лесенкам и огляделся. При тусклом свете керосиновой лампы он различил каменный свод, такие же стены из массивных, грубо отесанных блоков. В подземелье сухо и прохладно, но воздух казался свежим, как будто помещение вентилировалось. Это была довольно просторная комната.
– Эй, принимайте! – послышалось сверху.
Задевая об узкие стенки лаза, в отверстие с трудом протиснулась коляска инвалида, а следом, кряхтя, спускалась немая, держа на руках Станислава.
Егор подхватил паралитика и удивился, какой он легкий, почти бесплотный. Егор бережно усадил Станислава в коляску.
– Теперь Валентина, – скомандовал Чекмазов. – Как можно аккуратнее. Погодите, я сам.
Старик вылез из подземелья, и некоторое время Егору были слышны лишь невнятные голоса.
– Держите. – Сверху подали самодельные носилки, а следом показались ноги в сапогах…
– Осторожнее, – пискнул Егор.
– Помогайте вместо советов, – отозвался Чекмазов.
Бесчувственное тело Валька бережно уложили на носилки.
– Теперь остальные, – продолжал руководить Чекмазов.
Сводчатая комната наполнилась людьми. Все молчали, не зная, что делать дальше. Первым напомнил о себе Станислав.
– Вот мы и в аду, – хмыкнул он. – Куда же дальше, а, Вергилий? Сколько кругов нам предстоит пройти, прежде чем мы достигнем неведомой цели?
– Сейчас осмотримся. – Чекмазов высоко поднял над головой лампу, то же сделал и Егор. Свет вырвал из мрака часть стены с дверью в ней. Дверь была массивная, железная, с тяжелыми железными же кольцами, заменявшими ручку. Егор подошел к ней, потянул за кольцо. Дверь легко отворилась, словно ее петли совсем недавно смазывали.
– Погодите, историк, – окликнул Егора Чекмазов, – не спешите… Господин Коломенцев? – Чекмазов повернулся к мукомолу. – Вы у нас – главный следопыт, показывайте дорогу.
– Но я не уверен, что мы на правильном пути. – Коломенцев покрутился возле двери, осторожно отворил ее. Открылся узкий ход. Он шагнул в темноту, потом вернулся. – Я одного понять не могу: кто построил эти подземелья и когда именно?
– Да какое это сейчас имеет значение, – насмешливо сказал Чекмазов. – Кто построил и зачем. Вы что, испугались? До сих пор вели себя так храбро. Если боитесь, то первым могу пойти я.
– Нет, отчего же, – и Коломенцев осторожно двинулся вперед, светя перед собой фонарем. Следом пошли остальные. Они молча двигались по подземному коридору, причем одного из главных действующих лиц несли на носилках, а другой сидел в своей коляске. Замыкал шествие Чекмазов.
– Что‑то впереди! – закричал Коломенцев.
– Ну‑ка, ну‑ка!.. – Чекмазов с трудом протиснулся вперед.
Открылся небольшой овальный зал, по стенам которого были укреплены мраморные доски, на которых было что‑то написано.
Коломенцев поднес лампу к крайней и прочитал:
– Аристарх Петрович Вороновский. 1776–1839. Упокой Господи его душу.
Коломенцев подошел к следующей плите.
Аглая Ивановна Вороновская. 1781–1848. Упокой Господи ея душу.
Он передвинулся дальше, водя перед собой «летучей мышью».
– И тут тоже Вороновский… Иван Аристархович… Год рождения… Дата смерти. Что это? Где мы находимся?!
– Очевидно, это склеп семейства Вороновских, – предположил Станислав. – Так сказать, родовая усыпальница. Возможно, на этом месте некогда стояла церковь, а при ней имелись захоронения, скорее всего, местных помещиков. Со временем склеп засыпали, а кладбище по‑прежнему осталось на месте.
– Но, позвольте! – чуть не плача воскликнул мукомол. – А где же пресловутый Бессмертный? Где конечная цель всего нашего предприятия?!
– Да нет тут никакого Бессмертного, – продолжил свою мысль паралитик. – Ерунда все это. Обман и суета.
– Как же так? – обратился мукомол к Чекмазову.
Тот молча водил фонарем по стенам.
– Стоп! – спокойно сказал он. – А это?..
В стене, почти сливаясь с ней, виднелась небольшая дверца.
– Ну и что, – скептически произнес Станислав, – еще одно ответвление склепа.
– Посмотрим. – Чекмазов отворил дверцу. – Кажется, здесь находится то, что мы так ищем. – Он шагнул вперед, а за ним потянулись остальные.
Открылся зал значительно больших размеров, чем первый. Он был пуст, но посередине возвышался массивный постамент, на котором стоял какой‑то продолговатый ящик.
– Вот он! – воскликнул Чекмазов, подскочив к ящику.
При мертвенном свете ламп тускло блеснуло пыльное стекло.
– Гроб, – сказал Коломенцев.
Все сгрудились возле постамента.
– Ну и что? – скептически заметил Станислав. – Гроб как гроб, только из стекла, а внутри, скорее всего, еще один представитель семейства Вороновских.
– Но вы посмотрите! – закричал мукомол. – Ведь это же не скелет, а настоящий человек.
– Мумифицированный труп, – не сдавался паралитик. – Такое редко, но встречается. Например, Владимир Ильич в мавзолее.
– Несложно проверить, – заметил Чекмазов. – Для этого, собственно, мы сюда и явились.
– Ну и как же мы будем проверять? Вы хоть сами‑то знаете?
Не отвечая, Чекмазов стал внимательно изучать устройство стеклянного гроба.
– Крышка, похоже, снимается, – деловито заметил он. – Помогите, историк.
Они осторожно приподняли стеклянный колпак, и теперь тот, кого называли Бессмертным, предстал во всем своем естестве. Это был совершенно нагой мужчина лет тридцати‑сорока со странным, словно смазанным лицом, которое, несмотря на возраст, больше всего напоминало лицо новорожденного. Коломенцев осторожно дотронулся до тела. Оно было холодно, как лед.
– Труп, – сказала Елена со знанием дела.
– Вот я и говорю… – Станислав коротко рассмеялся. – Вы хотите реанимировать то, что давно мертво, – бросил он Чекмазову.
– Посмотрим! – Старик, видимо, был полностью во власти своей идеи. – По‑смот‑рим, – повторил он по слогам. – Начнем, пожалуй.
– Что же мы должны делать? – поинтересовалась до сих пор молчавшая Катя.
– Подойдите к нему, – приказал Чекмазов, – только вы трое. Подойдите, ребятки, к своему папаше, не стесняйтесь, отогрейте его вашим теплом. Положите ладони на лоб.
Те нехотя исполнили приказание.
– Теперь сосредоточьтесь…
– Как, то есть, сосредоточиться? – поинтересовался Станислав.
– Ну сконцентрируйтесь, отключитесь от происходящего, уйдите в себя… Мне ли вас учить!
В склепе воцарилась гробовая тишина, но ничего не происходило.
– Отсырел он, должно быть, – вздохнув, сказал паралитик.
– Что значит, отсырел?! – взвился старик. – Не мог он отсыреть! А ну попробуйте еще раз!
Но и вторая попытка закончилась ничем.
– Не оживляется!.. – визгливо захохотал Егор.
– Цыц! – прикрикнул на него Чекмазов. – Этот еще голос подает.
– А вы тут не командуйте! – Историк, казалось, совсем потерял голову. – Тут все равны, перед лицом смерти!..
– Итак, попробуем еще раз, – скомандовал Чекмазов, не обращая внимания на вопли Егора.
Но и новая попытка не удалась.
– Ерунда, – произнес Станислав. – Никакой это не Бессмертный, а обыкновенный труп. И оживлять его можно с тем же успехом, что и кусок дерева.
– Не получается потому, – изрек Чекмазов, – что не хватает еще одного участника, – он кивнул на неподвижного Валька. – Вас должно быть четверо. А поскольку этот без чувств, то ничего и не происходит.
– А если вы, уважаемый, просто не владеете технологией, – язвительно спросил Станислав, – не знаете главного секрета?
– Какого еще секрета? – недоверчиво спросил Чекмазов.
– Не знаю уж какого. Вам видней. Или вон ему. – Станислав ткнул пальцем в Коломенцева. – Во всяком случае, нужно отсюда выбираться. Эти подземелья производят на меня гнетущее впечатление. А сколько наговорил! Бессмертные! Реинкарнация!.. Вы должны передать свои жизни!.. Глупости!
– Нет, позвольте! – закричал Чекмазов. – Никто отсюда просто так не выйдет. Мы доведем дело до конца.
– До какого конца?! До какого?!!! – заорал Егор. – Вы и так завели нас всех черт знает куда!
– Я кажется, вспомнил, – неуверенно произнес доселе молчавший мукомол. – Нужна жертва.
– Какая еще жертва? – Егор подскочил к мукомолу. – И так уж по вашей вине жертв набралось достаточно.
– Какая жертва? – переспросил Станислав. – Неужели не догадываетесь, а еще историк! Человеческая, естественно. Или не помните, что все подобные ритуалы обязательно сопровождались жертвоприношениями. А, следовательно, чтобы оживить мертвеца, нужна человеческая кровь. И думаете, кто предназначен на роль жертвы? Вы, милейший! Для этого вас и взяли сюда. Остальные, как вы понимаете, не подходят.
Олегов затравленно смотрел на Станислава, потом перевел взгляд на Чекмазова.
– Он правду говорит?
– Ну… – неопределенно произнес старик.
– Вы что, действительно хотите меня?..
– Какой кошмар! – закричала вдруг Елена. – Прочь, прочь отсюда!!! – Она метнулась к выходу из склепа.
– Всем оставаться на своих местах! – холодно скомандовал Чекмазов. В руке его тускло блеснула сталь пистолета. – Я предупреждал, что просто так уйти отсюда никому не позволю. Дело должно быть доведено до конца. Вся моя жизнь ушла на это, и что же? Неужели я позволю какому‑то идиоту разрушить все в последнюю минуту. Жертва так жертва! И это сейчас испробуем. – Он оглядел присутствующих. – Ни шагу назад, господа. Вы, историк, отойдите‑ка в сторону и не дергайтесь. Столько лет, столько лет!.. И неужели все напрасно?! – Старик обошел постамент, и теперь его и остальных разделяла фигура мертвеца. – Я не сомневаюсь, что это и есть Бессмертный, – указал он на труп, – а никакая не мумия. Раз нужна жертва, она будет принесена. – Взгляд его перебегал с одного лица на другое и, наконец, остановился на Егоре. – Действительно, вы – наиболее подходящая кандидатура.
– Я???!!!
– Ну да.
Историк дернулся. Хлопнул выстрел. Пуля ушла куда‑то вверх, и с потолка посыпалась пыль и осколки камня.
– Я же сказал: буду стрелять.
В это время на горле Чекмазова сомкнулись чьи‑то пальцы, он захрипел, рванулся, пытаясь вырваться, но неизвестные руки сжимали горло с неумолимой силой.
Невнятные звуки слышались из разорванного в крике рта Чекмазова. Старик извивался всем телом, стараясь вырваться, но хватка была железной. Наконец он рухнул на колени, несколько раз судорожно дернулся и затих.

Все оцепенело смотрели на происходящее. Вначале им показалось, ожил мертвец и собственными руками уничтожил старика, но потом стало ясно, что труп преспокойно пребывает на своем месте. Из тьмы возникла немая нянька Станислава и, не смотря ни на кого, плюнула на лежащего. Это она задушила Чекмазова.
– Вот и жертва принесена, – констатировал Станислав. – А это чучело по‑прежнему без движения. Значит, определенно наш друг был не прав. Никакой это не Бессмертный, а просто‑напросто обыкновенное чучело. Муляж, так сказать…
– Именно что чучело! – закричал Егор. Он схватил прислоненную к стене кирку, которую сам же принес сюда, и что есть силы нанес несколько ударов по лежащему на постаменте существу. Раздался легкий мелодичный звон, словно лопнула огромная стеклянная емкость, а следом длинный протяжный стон.
– Что это? – тихо спросил Коломенцев.
– Он ожил! – воскликнула Елена.
– Это Валентин, – пояснила Катя, – похоже, умирает. – Она схватила лампу и наклонилась над братом.
Блеклый свет вырвал из мрака напряженное, покрытое капельками пота лицо Валька. Глаза его были полузакрыты, на губах пузырилась кровавая пена.
– Опусти меня, нянька, рядом с ним, – приказал Станислав немой. Та сняла паралитика с кресла и посадила на землю в изголовье носилок.
– Да, – тихо заметил Станислав, – кончается брат мой… И ничем… – Он не договорил, задумался о чем‑то. – Реинкарнация, – неожиданно произнес он. – О ней так долго и нудно твердил нам безумный старик, возможна ли она? Может быть…
Глаза умирающего внезапно открылись, на лице появилось осмысленное выражение. Он обвел взглядом столпившихся вокруг, задержался на лице Кати.
– Все, Катюха, – внятно произнес Валек, – отпрыгался твой братан. Глупо в общем‑то… Ну да чему быть… – Воздух с клекотом вырвался из его горла. – Бессмысленно и беспощадно… – непонятно сказал он.
– Товарищ Олегов, – позвал Станислав.
– Что?
– Подойдите‑ка сюда! Ближе! Присядьте возле умирающего, возьмите его за руку.
Егор исполнил просьбу.
Валек посмотрел в лицо историка. Тень узнавания мелькнула в его глазах.
Он попытался произнести что‑то еще, но, как видно, сил уже не хватало.
– Смотрите ему в глаза! – повелительно сказал Станислав. – Катя, ты понимаешь, что я хочу попробовать.
Катя тяжело вздохнула.
– Чепуха все это.
– Но ведь попробовать можно. Возьми брата за руку.
– Но что вы хотите совершить? – недоуменно спросил Егор.
– Молчите, историк, не отрывайте взгляд от его глаз. Есть одно предположение. Катя, приготовились!
Валек застонал. Глаза его широко раскрылись и потемнели. Он шевельнул губами.
– Не отрывайте взгляд!!! – закричал Станислав. – Нагнитесь к его лицу! Еще лампу сюда! Нянька, свети прямо на них. Катя, ты чувствуешь?!
Валек дернулся, взор его начал мутнеть, и в ту же секунду историк издал душераздирающий вопль и без чувств повалился на пол.
Остальные ошеломленно наблюдали за происходящим.
– Что это было? – не выдержал Коломенцев.
– Умер, – хладнокровно отозвался Станислав.
– А чем объясняется столь странная реакция Олегова?
– Видимо, шоком. Не видел человек, как отходят в мир иной. Что тут удивительного! Сейчас очнется, придет в себя… А нам нужно отсюда выбираться. Мрачное место…
– Смотрите! – закричал мукомол. – А ведь «этот» исчез! – он указал на постамент. Тот был пуст. – Позвольте! – не унимался мукомол. – Да куда же он делся?!
– Рассыпался в прах, – пояснил Станислав. – Как только наш историк шибанул по нему киркой, он и рассыпался. Одно слово, мумия.
– Но ведь должны остаться хоть какие‑то вещественные следы? Кости там, или участки кожи…
– Кирка пробила оболочку, и процесс разложения, если можно так выразиться, произошел мгновенно. Подобные случаи известны. Это своего рода законсервированная пустота.
– Все равно, не может быть, чтобы ткани исчезали без следа.
– Оставайтесь и проводите исследования, а мы, пожалуй, пойдем.
– А с этими что делать? – Коломенцев указал на лежащие на полу тела.
– Да ничего. Как там в Библии? «Пусть мертвые сами хоронят своих мертвецов…» Я думаю, о них и без нас позаботятся.
В это мгновение Егор зашевелился и привстал. Историк кое‑как поднялся и неистово затряс головой. По лицу его пробегали судороги, глаза бешено вращались, и всем своим видом он напоминал умалишенного.
– Что это с ним?! – в испуге спросила Елена.
– Свихнулся, не видишь, что ли. Ты, сестрица, как с луны свалилась, а еще медик! Наш друг за последнее время столько пережил, особенно сегодня, что немудрено сойти с ума.

Егор трясся, как в лихорадке, его дергало и корежило. Неожиданно он упал на колени и впился взглядом в мертвое лицо Валька. Изо рта его вырывались какие‑то нечленораздельные звуки. Он дико огляделся вокруг и вдруг завыл. И вой, высокий и пронзительный, был вовсе не похож на звуки, которые может издавать человек. Он скорее напоминал рев какого‑то животного, а еще больше походил на страшное завывание мертвецов, внезапно оживших и осознавших, что они уже не люди, и от этого пребывающих в неизбывной тоске.
– Ну вот, – сказал Станислав, – закономерный итог всей его разыскной деятельности. Правду говорят: не буди лихо, пока оно тихо. А ведь разбудили… Для чего?.. Но нет худа без добра. Точка поставлена, можно начинать новую жизнь.
– Что‑то я не разберу твоих речей, брат, – отозвалась Елена. – Я вообще не понимаю, что сейчас произошло и какая цель достигнута.
– А не понимаешь – и не надо, – равнодушно произнес паралитик. – Все не так уж плохо, как тебе представляется.

ГЛАВА 24

Спустя месяц после описанных событий. И снова Москва. Неприятный особнячок, в котором находится таинственная лаборатория по изучению ассоциативных реакций, тот самый, окруженный столетними липами.
В кабинете заведующего лабораторией, под портретами главы государства, великого ученого и рыцаря революции, в глубоких кожаных креслах сидят двое – сам заведующий и пожилой мужчина с простым грубоватым лицом, который уже фигурировал в нашем повествовании под именем Мефодий Афанасьевич.
Завлаб смотрит в окно, за которым идет мелкий дождик. Мокрые пожелтевшие липы скрипят под порывами резкого холодного ветра.
– Вот и осень настала, – словно про себя констатировал завлаб, – что‑то уж очень рано.
– Какая разница, рано или поздно, – отозвался Мефодий Афанасьевич, – в природе доминирует необратимость…
– Но и цикличность.
– Цикличность? Это само собой. Но тем не менее все проходит без возврата. К примеру, вот эти желтые листики. Упали, сгнили, и ничего от них не осталось.
– Вырастут другие.
– Другие, но не те же самые. В природе все существует в единственном экземпляре. Даже у двух идентичных особей есть различия. Это только кажется, что человек научился делать точные копии. Кстати, чем кончилось дело в этом Тихореченске?

– Я же подготовил для вас доклад.
– А‑а, доклад… – Мефодий Афанасьевич небрежно махнул рукой, – расскажи лучше своими словами.
– Да чего особенно рассказывать. Сами же знаете… два ваших парня погибли. Кстати, они оказались ничем не лучше моего сотрудника. – В голосе завлаба прозвучала еле заметная ирония, но Мефодий Афанасьевич тем не менее ее подметил и недовольно глянул на собеседника.
– Лучше или не лучше – это вопрос спорный, – сурово одернул он, – а ход операции они изменили.
– А я думаю, что нет, – неожиданно уперся завлаб.
Мефодий Афанасьевич только недовольно засопел.
– Так вот, – не особенно обращая внимание на реакцию своего визави, продолжал завлаб, – как вы знаете, конечной целью всей этой затеи было оживление некоего Бессмертного.
Мефодий Афанасьевич кивнул.
– Из этого ничего не вышло. В склепе действительно оказался некий объект, который на первый взгляд можно было бы принять за искомый материал для реинкарнации, но, скорее всего, это был мумифицированный труп. Во всяком случае, из их попытки ничего не вышло. Правда, следует добавить, что один из так называемых близнецов находился в бессознательном состоянии.
– Я вот чего не пойму, – пробурчал Мефодий Афанасьевич, – реальный объект или мумия?

Завлаб побарабанил пальцами по низенькому столику.
– Мумия! – твердо сказал он.
– Почему ты так считаешь?
– От удара она рассыпалась.
– И что это доказывает?
– Если бы это был объект для реинкарнации, надо думать, он должен оказаться значительно прочнее.
– Допустим. А кто все‑таки стоял за всеми событиями? Розенкрейцеры, иллюминаты, масоны?.. Все эти средневековые бредни меня совершенно не удовлетворяют.
– Я думаю, масоны, – сказал завлаб, поднялся из кресла и отворил окно. В кабинет пахнуло запахом дождя и прелых листьев.
– И для чего, по‑твоему? – не отставал Мефодий Афанасьевич.
– Сии намерения мне неведомы, – засмеялся завлаб.
– Это не ответ.
– Мне что же, начать рассказывать про Агарту, Шамбалу, тайных правителей?..
– Расскажи, как понимаешь.
– Хорошо. Если отбросить всю мистику, можно предположить следующее. Близнецов было не двое, как мы первоначально предполагали, а четверо. Хотя только двое наделены парапсихическими способностями. Способности эти, видимо, врожденные либо получены в результате неведомых нам технологий, скажем, с помощью воздействия на эмбрионы особым образом. Как известно, в тайных лабораториях розенкрейцеров велись подобные разработки, и не одно столетие. Но работе по созданию сверхлюдей, а именно так можно рассматривать весь эксперимент, помешала война. Тогда решено было переместить близнецов в такое место, где опасность была наименьшей, а именно в глубь России. Возможно, этот план подготавливался заранее, а не родился в последний момент. Теперь разберемся, кто же такие эти самые розенкрейцеры? Если отбросить россказни и домыслы, то выясняется, что это, по сути, одна из масонских лож, или, скорее, группа лож, своеобразное ответвление. Как вы знаете, таких ответвлений достаточно много, они могут называться орденами, согласиями и так далее.
В последнее время в западной прессе встречаются материалы о некоем Приорате Сиона, тайной организации, существующей якобы со времен крестовых походов, а по некоторым сведениям, еще ранее. Несмотря на название, он не имеет отношения к евреям, а является исключительно католической организацией. Цель Приората Сиона – вполне естественная для подобных организаций – господство над миром. Руководители Приората Сиона направляли всю деятельность военно‑религиозных орденов типа тамплиеров, а позднее и масонов, в том числе и розенкрейцеров. Среди членов Приората Сиона очень много известных лиц, к примеру, писатель Виктор Гюго, композитор Малларме, писатель и режиссер Жан Кокто. Среди поддерживающих орден и спонсирующих его деятельность были такие политические деятели, как Уинстон Черчилль, Аристид Бриан, Леон Блюм, Эдуард Бенеш. Практически нет ни одной крупной фигуры на Западе, имя которой не связывали бы с Приоратом Сиона.
– Ну и без евреев здесь, конечно же, не обошлось, – заметил Мефодий Афанасьевич.
– Очень возможно, – засмеялся завлаб, – только члены Приората всегда подчеркивали, что неразрывно связаны с католицизмом. В России деятели Приората активно работали перед Первой мировой войной и революцией. Как известно, императрица Александра, жена Николая II, была весьма подвержена влиянию мистиков и оккультистов. Одним из таких оккультистов, искавших удачи при царском дворе, был Папюс, настоящее имя которого – Жерар Анкос. По странному стечению обстоятельств, преемником Папюса при царском дворе, я имею в виду мистическим преемником, стал Григорий Распутин. По отрывочным сведениям можно предположить, что «старец» каким‑то образом был связан с Приоратом, возможно, через известного провокатора Рачковского, резидента царской охранки в Париже. Кстати, Рачковского называют одним из авторов или, если хотите, инициаторов создания знаменитых «Протоколов Сионских Мудрецов». Словом, тут так все переплелось, что сам черт ногу сломит. Несомненно одно, Приорат Сиона существует и действительно оказывает определенное влияние на мировую историю.
Хотя этот таинственный орден постоянно подчеркивает, что его члены – правоверные католики, он неразрывно связан с оккультизмом. Обряды масонов, тайный язык, система кодирования информации – все это прошло через века и несет неизгладимый отпечаток тысячелетий. Розенкрейцеры в частности, наиболее законспирированное и загадочное ответвление масонов, выводили свое происхождение от тамплиеров и соблюдали присущую этому ордену обрядность. Одновременно розенкрейцеры несравнимо больше, чем остальные масоны, занимались естественными науками, в частности химией. По сути, они являются наследниками красных магов, то есть алхимиков. Надо думать, большая часть наследия алхимиков перешла к ним. Не случайно же в нашем случае все затеяно в Праге – центре средневековых алхимиков Европы. Кстати, граф Сен‑Жермен, якобы обладавший бессмертием, как полагают, был розенкрейцером.
– Все это, конечно, очень интересно, – прервал излияния завлаба Мефодий Афанасьевич, – но что вы думаете о нашем случае? Или отсутствие четкой позиции пытаетесь заменить эрудицией?
– Я уже сказал, какое‑либо сверхъестественное начало в этой истории я отметаю. Возможно, поход на кладбище, раскопки, склеп – часть какого‑то обряда. Ритуала, если хотите. Но о каком оживлении мертвеца может идти речь?! Вздор! Ровно ничего не произошло. Пошатались они по этим подземельям и вышли наружу… А потом разъехались по своим квартирам… И всего‑то.

– И всего‑то? А мои люди погибли? А ваш человек?..
– Мой парень скорее всего стал жертвой собственной неосторожности, если хотите, беспечности… А ваши люди… Просто отсутствие профессионализма. Какой‑то уголовник сумел их укокошить. Ваших хваленых волкодавов. Кстати, он и сам был ранен, а позднее умер. Так что судить, как видите, некого.
– А этот эмигрант? Коломенцев, кажется?..
– Он тут при чем? Ваши парни хотели его убрать, но не получилось. Что ж. На нет и суда нет. Пусть себе живет.
– Там, кажется, был еще кто‑то?
– Вот эта личность и является самой интересной. Некий Чекмазов. Пенсионер. По всему выходит, что он и есть тот самый Аргонавт из донесения, которое найдено в Праге. Как удалось выяснить, он приехал в Тихореченск одновременно с близнецами, перед войной. Скорее всего он и был тайным руководителем всей операции. Нам удалось проследить его биографию, вернее, часть ее. До революции – жандармский офицер. После Гражданской войны в эмиграции, в конце концов осел в Праге, сблизился с масонами. Определенно работал на немцев. По их заданию отправился за близнецами…
– Он что же, действовал параллельно?
– Скорее всего, нет. Я думаю, работал на обе стороны. Но после войны прервалась связь с хозяевами, и он просто выжидал, наблюдал, справедливо полагая, что рано или поздно произойдет развитие событий.
– Но, как я понял из доклада, именно он затащил их в склеп?
– Именно! А перед тем он активизировал весь ход событий, втянул в него историка и Коломенцева.
– Как считаешь, зачем?
– Точными сведениями не располагаю. Возможно, ему удалось установить контакт со своими прежними хозяевами, а скорее всего, просто надоело ждать. Жизнь заканчивается… Неизвестно, ради чего существовал… Ну и так далее…
– Короче говоря, все ниточки так и не распутал?
– Возможно, – завлаб пожал плечами. – Главное, на мой взгляд, не в этом. Ситуация прояснилась. Источник возможной опасности удалось ликвидировать. Наше государство может спать спокойно.
– Не ерничай! Что думаешь делать с ними дальше?
– А что с ними делать? Пускай живут.
– Но их способности?
– Это телепатия, что ли? Вы знаете, уважаемый Мефодий Афанасьевич, у меня есть подозрения, что после всего случившегося они, эти способности, или ослабли, или пропали совсем. Проверяли! Во всяком случае, мы продолжаем за ними наблюдение. Срок, конечно, очень короткий, но все говорит за то, что способностям пришел конец. Да и были ли они? Не создавалась ли, попросту говоря, иллюзия?
– Но как это может быть?
– Да очень просто. Вокруг этих ребятишек постоянно крутились некие темные личности – тот же Чекмазов…
– Нет. Не верю! И во внезапное исчезновение способностей не верю! Нужно продолжать наблюдения, проверять, черт возьми!
– Мы, конечно, не будем спускать с них глаз, но все же… Сомнительно. Наша агентура в Тихореченске вполне надежна и неоднократно проверена. Ввести ее в заблуждение не так просто.
– Просто или не просто, не спускайте с них глаз! Это приказ.
– Слушаюсь.
– Но в целом руководство довольно. – Мефодий Афанасьевич достал из кармана неизменный «Казбек», постучал гильзой по крышке коробки. – Ты же знаешь, не любят у нас чудес, всей этой сверхъестественной ахинеи. И твой доклад произвел благоприятное впечатление. А то вдруг мертвецов оживлять захотели! Нельзя! В нашей стране никаких реинкарнаций быть не должно. Где‑нибудь там, на Западе, оживляй на здоровье сколько угодно. А у нас – не моги.

СПУСТЯ ГОД
ПОСЛЕ ОПИСАННЫХ СОБЫТИЙ

Вот и снова настало лето. Зашелестела зеленая листва, засвистали в садах соловьи и прочие зяблики и мухоловки, население активно трудилось на крохотных приусадебных участках, усердно окучивало появившиеся из земли хилые ростки, тряслось над рассадой огурцов и помидоров, справедливо полагая: не вырастишь летом – не покушаешь зимой. Жизнь кипела и переливалась через край государственных и партийных установок и директив. Массы хотели жить хорошо.
Много толков и волнений вызывала предстоящая денежная реформа. Граждане с нечистой совестью, отягощенные опять же нетрудовыми доходами, пребывали в легкой панике, дробили вклады в сберкассах, скупали и прятали злато‑серебро, опасаясь проскрипций и конфискаций. Впрочем, таких, с позволения сказать, индивидуумов было ничтожное меньшинство. В основной же массе советский народ отличался здоровым духом, правильной жизненной позицией и пониманием целей, которые ставили перед ним родная Коммунистическая партия и лично дорогой Никита Сергеевич Хрущев. А задача была одна – светлой дорогой к коммунизму. Международная обстановка оставляла желать лучшего. Американский империализм всеми силами препятствовал успешному построению коммунизма, устраивая различные провокации и пакости. Совсем недавно в небе над Свердловском, кстати, совсем недалеко от Тихореченска, был сбит самолет‑шпион, что явилось достойным ответом ястребам из Пентагона. Но в целом настроения в массах были оптимистические. Все верили, что вот‑вот наступит то самое сверкающее будущее, о котором столько писали в газетах и научно‑популярных брошюрах.
Жизнь казалась прекрасной.
В один из воскресных июньских деньков Игорь Степанович Коломенцев отправился в публичную библиотеку навестить свою старую знакомую Марту Львовну. К слову сказать, последнее время он бывал здесь значительно чаще, чем в прошлые времена. Возможно, сей факт объяснялся одиночеством пожилого мукомола, желанием общаться с родственной душой, а может, были этому и другие причины. Кто знает… Одним словом, он был частым гостем в библиотечных покоях.
Читальный зал оказался почти пуст, лишь за одним столом старичок‑пенсионер склонился над подшивкой «Правды» от тридцать седьмого года, да в самом углу прыщавый юнец листал анатомический атлас. Все было как всегда. Священная тишина не нарушалась ни единым низменным звуком.
Служительница этого храма, милейшая и тишайшая Марта Львовна скучала, сидя за своим уютненьким столиком. Увидев Коломенцева, она расплылась в добрейшей улыбке. Все морщинки и складочки лица, казалось, излучали радость от встречи.
– Ой! – воскликнула она. – Как я соскучилась. Сию минуту думала о вас, даже беспокоиться начала, уж не заболел ли?
– Да я же был тут третьего дня, – ласково упрекнул Марту Львовну мукомол.
– Ну и что же! А вот я переживаю. Ведь, кроме вас, у меня и нет никого. Одна как перст… А вы… Третьего дня… Нехорошо! Не по‑благородному!
– Полноте, Марта Львовна… К чему упреки. Я вот тут пирожное… Меренги… Вы так любите. – Коломенцев поставил на стол картонную коробку.
– Неужели! – всплеснула руками старушка. – Тогда я снимаю свои претензии. Пардону прошу. Истинный друг! Мон шер ами!
Коломенцев усмехнулся:
– Экая вы игривая, Марта Львовна.
Старушка замахала пухлыми ручками.
– Не вводите в конфуз. Сейчас я чайку… Да и покрепче кой‑чего найдется, – шепотом произнесла она, косясь на читателя «Правды». – Пойдемте в хранилище.
Среди громадных стеллажей, терявшихся в сумеречных глубинах хранилища, столик, на котором горела лампа под зеленым абажуром, казался оазисом во мраке книжной пустыни. На столе стояли пузатый медный чайник, два стакана в простеньких подстаканниках, бутылка коньяка, пирожные на тарелке. Пахло пылью, старой бумагой и ванилью.
– Рюмочки‑то, рюмочки… – суетилась библиотекарша, – забыла!.. Сейчас. – Она достала две крохотные старинные рюмки. – Ну, мон шер ами, давайте за встречу. – Она пригубила свою рюмку, взяла пирожное. – Меренги свежайшие.
– Да уж старался, – откликнулся мукомол.
– Ценю. Ну, рассказывайте.
– Да что рассказывать?
– Как что?! Все новости приносите именно вы. Про ребят наших расскажите, что у них нового? Как поживают?
– Да по‑прежнему. Что называется, врастают в быт.
– Будет вам. В быт! Молодежь, она молодежь и есть. До быта ли им. Нужно использовать каждый божий день для радостей, для безумств…
– Какие уж тут безумства, – засмеялся Коломенцев.
– Ну‑ну, я жду.
– Сто раз уж говорено.
– А и сто первый не помешает.
– Хорошо. Начнем по порядку. Про Донских. Вы помните, когда в этом подземелье все кончилось, вырвались мы оттуда. Куда бежать? Что делать? Ну, явились на дачу к Олегову. Всей толпой. А там – жена этого историка…
– Кажется, Людмила, – лукаво улыбнулась Марта Львовна.
– Именно она. Очень приятная дамочка.
– Ах вы, старый ловелас, – погрозила пальчиком Коломенцеву библиотекарша.
– Не во мне дело. Как вы понимаете, настроение у всех ужасное. Да и она… Несчастная в общем‑то женщина. Оказывается, она собралась уходить от Егора Александровича, но одумалась, вернулась… А тут мы. И как‑то странно случилось, она на мужа родного ноль внимания, а сразу к Станиславу. Сердобольная, видишь ты. Проявила участие. Помогла занести его в дом, ведь все обессилели… И вот с того момента она не оставляла бедного калеку. Да я уж рассказывал…
– Нет‑нет, продолжайте! Я хочу послушать эту историю еще раз.
– С Олеговым у нее как‑то не налаживалось, зато со Станиславом… Что ни день, она у Донских. Ухаживает за ним, разговоры разные говорит. Мол, не надо отчаиваться и все такое… – Коломенцев хмыкнул. – Прямо роман!
– А вы не иронизируйте.
– Помилуйте, да я только приветствую это начинание. Но вот что удивительно. И историк тоже охладел к жене. Зато проявлял весьма большую активность по отношению к Елене Донской. Да и с ним самим произошли значительные изменения. Словно подменили человека. То, вы помните, сутулый, заморенный. Типичный книжный червь. А тут словно распрямило. И голос прорезался, и манеры изменились. Активный, энергичный. Откуда что взялось. Возможно, нервное потрясение изменило его личность. Говорить стал громко, уверенно. Вести себя напористо. Даже лексика сменилась. То всем «вы‑вы»… а теперь тыкает, невзирая на чины. И бандитские словечки употребляет, даже матом ругается. Не прошло и полгода, как он развелся со своей Людмилой. Да что я повторяю одно и то же?!
– Продолжайте! – повелительно произнесла Марта Львовна.
– Развелся он, значит, с Людмилой и в одночасье женился на Елене. Словно у них сговорено было. Ну и в общественной жизни. Приняли в партию. Ушел из института. Как вы знаете, он сейчас в горкоме работает, прочат его на пост третьего секретаря. Удивительно быстро сделал карьеру.
– Его карьера только начинается, – задумчиво произнесла библиотекарша.
– Возможно. Даже внешность начала меняться. Что удивительно, он же плешивый был. Так вот, волосы на лысине стали отрастать. Сначала пушок, а теперь вполне нормальная шевелюра.
– Занимательная история, и сколько ее слушаю, не могу сдержать слез. – Марта Львовна вновь наполнила рюмки. – Выпьем, Игорь Степанович, за разительные перемены.
– Ну что ж… – старик поднял рюмку, посмотрел на густую, чайного цвета жидкость. – И где это вы, Марта Львовна, такой отличный коньяк достаете?
– А помните, Игорь Степанович, какой в доброе старое время коньяк имелся. Шустовский… «Ласточка».
– Да вам‑то такое откуда известно? Ведь вы в те времена барышней были. Неужто барышни коньяк употребляют. Я еще понимаю – шампанское.
– Все было, – не отвечая на вопрос, задумчиво произнесла библиотекарша. – А теперь… Ну, бог даст, все вернется. Не сейчас, конечно, не завтра… Но! – Она подняла вверх палец. – Попомните мои слова, господин Коломенцев. И флаг трехцветный вернется, и орел двуглавый…
– Это вы хватили, Марта Львовна!
– Может, мы и не доживем. Но надежда есть. Вот ваш друг Олегов. Завтра он будет секретарем горкома в заштатном Тихореченске, а послезавтра, глядишь… И жену себе подобрал толковую. Елена – она кремень. Не даст пареньку пропасть. Шажок за шажком. Доберется до вершин, а там еще кто‑нибудь объявится. Вот тебе и компания составилась.
– Послушать вас, так и земля быстрей вертеться станет.
– Посмотрим, милейший! Рассказывайте дальше.
– Со Станиславом тоже стали происходить не совсем обычные вещи. Что уж тому причина – появление Людмилы или визиты к знаменитейшему московскому гомеопату, а Людмила возила Станислава пару раз в столицу, – но паренек понемногу стал вставать со своего кресла. Уже по квартире ходит… Окреп. Вот что значат любовь и сочувствие.
– Верно, верно. И этот не пропадет. Я, откровенно говоря, рада за них обоих. Нашли друг друга.
– Людмила вместе с детьми переехала к Донским, а Олегов с Еленой живут отдельно. Получили новую отличную квартиру. Но, что удивительно, постоянно общаются друг с другом. Вроде бы и не пробежала между ними черная кошка. Одной семьей живут! Так‑то вот!
– И чего на свете не бывает, – вздохнула Марта Львовна, – но как трогательно!
– А если бы не произошли эти ужасные события, возможно, ничего бы и не изменилось. Это Чекмазов… Все через него началось.
– Чекмазов? – задумчиво переспросила Марта Львовна. – Знавала я этого Чекмазова. Неприятный был человек, царствие ему небесное. Думал, что самый главный, а того не ведал… – она осеклась.
– Чего не ведал?
– Конечной цели не ведал. Считал, что эта мистика всему основой. Бессмертный… Сен‑Жермен… Все так. Только не в этом дело.
– А в чем же?
– Во вполне земных целях. Время собирать камни, время разбрасывать камни… – так, кажется, в Екклесиасте прописано. Ну а с Десантовой как дела обстоят?
– С Катей‑то? Да как будто ничего особенного не происходит. Живет себе, сына воспитывает.
Библиотекарша загадочно усмехнулась.
– Сына? Это хорошо. Пускай растет мальчик.
– Вы все загадками говорите, милейшая Марта Львовна.
– Да уж какими загадками. Никаких загадок, милейший. Жизнь, она и есть жизнь. – Марта Львовна без приглашения подняла свою рюмку, подмигнула Коломенцеву и одним глотком, по‑гусарски, опорожнила ее. – Никаких загадок, друг мой, – переведя дух, сказала она. – Кроме главной. Кто же правит бал?